Отца похоронили в марте. Земля ещё промёрзлая была, лопаты звенели, как по камню. Я стояла у могилы, держала маму под локоть, а Виталик курил в стороне, отвернувшись. Он всегда так — когда тяжело, отходит и молчит.
Я думала, мы хоть теперь станем ближе. Брат и сестра, никого старше нас в роду не осталось. Маме семьдесят два, у неё давление, ноги еле ходят. Кроме нас двоих — никого.
Через сорок дней мы сидели у мамы на кухне. Поминали. Тихо, без чужих. Виталик доел, отодвинул тарелку и сказал:
— Лен, я гараж продал.
Я сначала не поняла.
— Какой гараж?
— Отцовский. Который на Чкалова. Покупатель хороший подвернулся, я не стал тянуть.
Мама подняла глаза от стола, но ничего не сказала. Она вообще после похорон мало говорила.
— Виталь, ты с ума сошёл? Гараж же на отца оформлен. Как же документы? В наследство не вступили даже.
— Документы я ещё в феврале переоформил. Отец сам просил, если что — не возиться, продать. Ты же знаешь, он мне говорил.
Я ничего такого не знала. И отец мне ничего такого не говорил.
«Триста двадцать тысяч — это копейки за такой гараж»
— И за сколько? — спросила я.
— Триста двадцать.
— Триста двадцать тысяч? Виталь, ему цена минимум вдвое больше. А то и втрое. Там кирпич, погреб, электричество.
— Срочно надо было. Покупатель сразу с деньгами, наличными.
Я смотрела на брата и не узнавала. Он сидел в отцовской кофте — ему мама отдала, как раз по плечам — и говорил спокойно, ровно, будто про чужого человека рассказывает.
— Хорошо. Триста двадцать. Сто шестьдесят моих, сто шестьдесят твоих.
Виталик усмехнулся. Не зло — устало, как взрослый ребёнку.
— Лен, ты слушай. Я ремонт затеваю в квартире. У нас с Иркой трубы текут, проводка старая, кухню менять. Деньги я уже распределил. А твоя половина — на памятник отцу пойдёт. Гранит, оградка, всё как положено. Я узнавал — как раз сто шестьдесят и выходит.
Я даже не сразу ответила. Поставила чашку, посмотрела на маму. Мама опустила глаза.
— То есть ты мою долю — на памятник. А свою — на ремонт?
— Лен, ну а как? Памятник кто-то ставить должен. Я этим займусь, мне не сложно. Заказ оформлю, привезут, установят. От тебя только деньги.
— А от тебя — ничего? Ты же тоже сын.
— Я мужик. Я организую. А деньги — твои. Так справедливо.
«Ты у нас всегда была с гонором»
Я встала из-за стола. Подошла к окну. На улице падал мокрый снег, горел фонарь жёлтый, и я подумала — папа этот фонарь сам когда-то менять помогал, ещё когда мы школьниками были, дворник его попросил, лестницу не мог поднять.
— Виталь. Гараж — наследство. По закону пополам.
— О, началось. По закону. Лен, ты у нас всегда была с гонором. Чуть что — сразу закон, бумажки. Отец сорок дней как умер, а ты делёжку устраиваешь.
— Это ты делёжку устроил. Без меня. За моей спиной. Ты даже не позвонил, не спросил — может, я бы сама покупателя нашла, нормального, за нормальные деньги.
— А ты бы нашла? Ты в Сызрани живёшь, ты бы приехала, бегала, смотрела? У тебя своя жизнь, муж, внучка. Я тут всё на себе тащу — и маму, и похороны, и поминки эти.
— Похороны мы все вместе оплачивали. Я тебе тридцать пять перевела, забыл?
Виталик махнул рукой. Мол, мелочи.
Мама вдруг заговорила. Тихо, не поднимая головы:
— Дети, не надо. Не сегодня. Сорок дней же.
— Мам, а когда надо? — я повернулась. — Через год? Когда он уже всё потратит и скажет: «Лен, прости, денег нет, давай забудем»?
Виталик встал. Высокий, в отцовской кофте, и лицо у него стало злое.
— Я тебе как сестре говорю — отстань. Ремонт мне нужен сейчас. У Ирки спина больная, ей на этой кухне работать невозможно. У ребёнка астма, сырость в углу. А ты со своим гаражом.
— У меня тоже есть свой угол, Виталь. И сырость есть. И внучку я в том году в школу собирала — сама, потому что отец её на вахте, а Машка моя не так уж много зарабатывает.
— Ну вот и собирай дальше. А памятник — это святое. Это отцу. Ты что, отцу гранита пожалеешь?
«Покажи мне договор, Виталь»
Я села обратно. Руки на колени положила, чтобы не дрожали.
— Покажи мне договор купли-продажи.
— Какой договор?
— Бумагу. На триста двадцать тысяч. И расписку покупателя.
— Лен, ты совсем? Какие расписки между своими?
— Между своими? Ты покупателя называешь «свой»? А меня — «отстань»?
Брат молчал. Я видела — он не ожидал. Думал, я поплачу, повозмущаюсь и соглашусь. Как всегда. Я ведь всегда соглашалась. С детства. Конфету последнюю — ему, потому что мальчик. Велосипед новый — ему, мне старый мамин. Институт — ему помогали, мне «сама вытянешь, ты девочка способная».
Я и вытянула. Всё сама. И квартиру, и развод первый пережила, и второго мужа нашла нормального, и дочку выучила.
А Виталик — он всегда «организовывал».
— Лен, ну ты чего завелась.
— Я спокойна. Виталь, я прошу документы. По-человечески прошу. Хочу понимать, за сколько ушёл отцовский гараж и кому.
— А я тебе говорю — триста двадцать. Не веришь — твоё дело.
— Не верю.
Он посмотрел на меня так, будто я ему пощёчину дала.
«Мама, а ты знала?»
Я повернулась к маме.
— Мам. Ты знала, что Виталик гараж продаёт?
Мама сжала салфетку в руке. Долго молчала. Потом кивнула.
— Знала, Леночка. Он мне в феврале говорил. Что отец совсем плох, что лучше сразу решить.
— В феврале? Отец же в феврале ещё ходил. Он мне звонил четырнадцатого, поздравлял с днём рождения внучки.
— Ну вот тогда и говорил. Виталик сказал, что покупатель есть, нельзя упускать.
— А мне почему не сказали?
Мама опять опустила голову.
— Виталик сказал — не надо тебя дёргать. Ты далеко. У тебя и так забот хватает.
Я сидела и смотрела то на маму, то на брата. И понимала — они вдвоём всё решили. Ещё при живом отце. Ещё когда папа лежал в больнице и думал, что в мае пойдёт на огород лук сажать.
— Ясно, — сказала я. — Понятно.
— Лен, ну ты не обижайся, — мама заторопилась. — Виталик же не себе. Он ремонт, дети маленькие. И памятник опять же.
— Мам. Памятник отцу мы и так поставили бы. Пополам. Я свою половину, Виталик — свою. Это нормально. Это по-семейному. А теперь получается, что плачу я одна.
— Лен, я уже всё распланировал, — брат снова сел, голос стал мягче, уговаривающий. — Не усложняй. Памятник в следующем году ставят, ещё рано, надо чтоб там всё улеглось... Ну, ты понимаешь. Сто шестьдесят тысяч — гранит, фото, оградка, покрасить там. Всё включено. Но оплатить нужно сейчас, потом вдвое дороже будет.
— Виталь.
«Значит, отца не любила»
Брат прищурился.
— Что?
— Я согласна на свою долю в памятник — половину от его стоимости. Если памятник стоит сто шестьдесят — я даю восемьдесят. Ты даёшь восемьдесят. Из своих от гаража. Оставшиеся — на ремонт. Но и мои оставшиеся восемьдесят — мне. Это будет честно.
— Лен, ты совсем мать родную не уважаешь, что ли? При маме торгуешься?
— Это ты торгуешься. Я считаю.
— Значит, отца не любила. Так и знай. Так всем родственникам и скажу. Тётя Валя приедет — я ей расскажу. Дядя Коля спросит — я объясню. Что сестра пожалела отцу на гранит.
Тут у меня пересохло во рту, слова застряли. Не от обиды — от того, как точно он бил. Он знал, чем меня взять. Через тётю Валю, через двоюродных, через всю родню, которая однажды соберётся на очередном семейном торжестве и будет смотреть на меня и шептаться. Всех настроит против меня.
Я взяла стакан, налила воды. Выпила. И сказала, но совсем не то, о чем думала.
— Рассказывай, Виталь. Тёте Вале, дяде Коле, хоть всему подъезду рассказывай. Я переживу.
— Лен!
— Ты продал гараж без меня — твои проблемы. Хочешь — судись со мной, доказывай, что отец тебе устно завещал. Я по закону получу свою половину. А памятник — да, поставим. По-честному, пополам.
— Ты в суд на брата подашь?! — мама всплеснула руками. — Леночка, ты в своём уме?
— Мам, если надо, подам. Но я Виталика прошу — отдай мне восемьдесят тысяч. По-хорошему. Без бумаг, без судов. Просто отдай.
«У меня этих денег уже нет»
Виталик долго молчал. Потом сказал тихо:
— У меня этих денег уже нет.
— То есть?
— Я аванс за работу внёс. Кухню заказал, плитку купил. Бригаде задаток. Сто тысяч уже ушло, остальное на следующей неделе. За памятник на неделю расплачусь — говорил же, надо заранее.
— За сорок дней ты успел заказать кухню?
— А чего ждать? Лен, мне жить надо. У меня семья. Ирка беременная вторым, я не говорил ещё.
Я закрыла глаза. Беременная. Вторым. Конечно. Сейчас он это скажет, и я растаю, как всегда.
— Поздравляю, — сказала я. — Серьёзно поздравляю. Только это ваше с Иркой решение. Не моё. И не папино.
— Лен.
— Виталь, ты понимаешь, что ты сделал? Ты при живом ещё отце продал его гараж. Втайне от меня. Деньги забрал. А мне предложил оплатить памятник на ту сумму, которую ты у меня украл. Ты слышишь себя?
— Не украл. Я брат тебе.
— Ты вор, Виталь. Хороший, родной, любимый, но вор.
Мама заплакала. Тихо, в салфетку. Я подошла, обняла её за плечи.
— Мам, прости. Я не буду больше. Я завтра уеду, ты не волнуйся.
«Он же сын мой» — «А я кто?»
Я ночевала у мамы. Виталик ушёл — хлопнул дверью так, что соседская собака залаяла.
Утром я встала рано, пока мама спала. Сварила кашу, нарезала хлеб, заварила чай в её любимом чайнике.
Она вышла через полчаса, села за стол.
Долго молчала, потом вдруг сказала:
— Не судись с ним, Леночка.
Я села напротив.
— Мам, а что мне делать?
— Он же сын мой.
— А я кто?
Она ничего не ответила.
Перед самым отъездом Виталик всё-таки приехал. Стоял во дворе, курил, как на похоронах.
— Ну что, решила?
— Решила.
— Из-за денег родного брата потеряешь?
— Не из-за денег. Из-за того, что ты решил, будто можешь распоряжаться тем, что тебе одному не принадлежит.
Он помолчал.
— Я думал, ты поймёшь.
— А ты хоть раз подумал, пойму ли я, прежде чем продавать?
Ответить ему было нечего.
Я уехала дневным поездом. Через неделю приехала снова и подала заявление нотариусу о принятии наследства. Без скандалов. Просто потому, что иначе нельзя.
Виталик перестал звонить.
Звонила только мама. Сначала каждый день. Потом реже. Каждый разговор заканчивался одинаково:
— Помиритесь уже...
А я каждый раз отвечала одно и то же:
— Мам, мирятся двое. Пока только я должна сделать вид, что ничего не произошло.
Она тяжело вздыхала.
И в этот момент я вдруг поняла одну вещь.
Папу мы потеряли в марте. А брата — гораздо раньше. Просто раньше я этого не хотела замечать.
Следующая история будет ещё интереснее! Подписывайтесь, чтобы не пропустить! Мы рады каждому читателю, каждому комментарию! СПАСИБО ВАМ!