Лес встретил Купаву плотной, удушающей тьмой. Ветви вековых елей переплетались так, что бледный свет неполной луны не мог пробиться сквозь хвою. Пришлось идти практически на ощупь, выставив перед собой свободную руку, чтобы защитить глаза.
С каждым шагом воздух становился всё тяжелее. Сквозь привычные запахи леса всё ярче пробивался тошнотворно-сладкий аромат цветов, которые распускаются только в Нави. Тишина, поначалу казавшаяся абсолютной, начала наполняться пугающими шорохами. То где-то хрустнет ветка, то сухая листва зашелестит под невидимыми ногами.
— Чур меня, — шептала Купава пересохшими губами, сжимая потной ладонью рукоять серпа.
Она не знала, куда идти. Легенды не указывали точного места. «Там страх берёт за горло, не ухают совы, не воют волки», — так когда-то говорил покойный дед.
Девушка забиралась всё дальше в чащу, спускалась всё ниже, в овраги, густо заросшие колючей ежевикой, которая в кровь царапала босые ноги выше поршней. Пот застилал глаза, рубаха липла к спине.
Вдруг впереди мелькнул огонек.
Маленький, бледно-синий, он плясал над кочкой, словно приглашая за собой. Блуждающий огонь. Мать покойная учила её в далёком детстве: не смотри на них, уведут в трясину, закружат до смерти. Купава отвела взгляд и свернула в другую сторону, продираясь сквозь плотные заросли орешника.
Время остановилось. Сколько она здесь бродит? Час? Два? Скоро ли полночь?
Внезапно лес изменился.
Деревья расступились, образовав глубокую, похожую на чашу впадину. Здесь не было ни деревьев, ни кустарника. Вся низина была густо покрыта исполинскими папоротниками. Их резные, пушистые листья доставали Купаве до груди. Движения воздуха тут не было вовсе, он словно застыл в ожидании.
А из самого центра низины, пробиваясь сквозь зелёные кружева листьев, исходило пульсирующее, золотистое сияние, отбрасывая причудливые, танцующие тени на стволы деревьев.
Сердце Купавы забилось так сильно, что отдалось болью в висках.
Цвет папоротника! Она нашла его!
Забыв об усталости, о страхе, о боли, девушка бросилась вперёд. Раздвигая гигантские листья руками, она продиралась к источнику света. Сияние становилось всё ярче, а вместе с ним нарастал и жар, словно она приближалась к распахнутой дверце печи.
Наконец Купава выбралась на небольшую прогалину, залитую золотым светом, и замерла, ослеплённая.
На земле лежал не цветок.
Там бился человек. Вернее, существо, похожее на юношу.
Купава прикрыла глаза рукой, защищая их от сияния. То, что поначалу показалось длинными волосами, рассыпанными по мху, было скорее струящимися нитями жидкого, золотисто-медного огня, которые извивались и вспыхивали, не выжигая траву, но наполняя воздух пьянящим запахом грозы. Кожа светилась изнутри, словно под ней текла раскалённая лава, просвечивая сквозь полупрозрачный мрамор.
Жар-птица. Дух небесного огня, принявший человеческий облик в купальскую ночь. Божество, спустившееся поиграть в росе.
Но сейчас существо страдало.
Юноша извивался на земле, издавая звуки, от которых у Купавы кровь стыла в жилах — пронзительный клёкот попавшей в силок птицы.
Глаза Купавы немного привыкли к яркому свету, и она опустила руку, всматриваясь.
Правая нога юноши, чуть выше щиколотки, была намертво зажата в ржавые челюсти медвежьего капкана.
Зубья глубоко вонзились в светящуюся плоть, но кровь не текла. Там, где железо касалось ноги юноши, кожа превращалась в серую, безжизненную золу. Капкан буквально выпивал его свет, гасил божественную суть. Вокруг раны осыпались золотые искры, быстро тускнея и превращаясь в обычный пепел.
Жар-птица забился сильнее, пытаясь вырвать ногу. Огненные волосы вспыхнули ярче, но железо не поддавалось. Он запрокинул голову. Лицо, прекрасное и нечеловечески гордое, исказила мука.
Купава стояла ни жива ни мертва. Разум кричал: «Беги! Это не твое дело! Духи жестоки, он сожжёт тебя дотла, стоит ему освободиться!»
Но перед глазами встало слепое, испуганное лицо брата. Она не справилась, не нашла цветок. А может, легенда просто врала. Но... зато был этот дух. Может, если она спасёт его, он в благодарность исцелит Радима?
Но правда была в том, что ей стало его невыносимо жалко. Такое красивое, свободное создание не должно умирать на земле, пойманное ржавым куском железа.
Осмелев, Купава сделала шаг вперёд.
Юноша резко повернул голову. В его глазах не было ни зрачков, ни белков — там переливалось расплавленное золото.
Он зашипел. Не по-звериному, а как капля воды, упавшая на раскалённую сковороду.
— Не подходи, смертная, — голос его был подобен треску сухого дерева в костре, однако слышалась в нём и странная музыкальность. — Отойди. Огонь не знает жалости.
Горло пересохло, и Купава попыталась сглотнуть, на лбу выступили крупные капли пота.
— Ты умрёшь здесь, — хрипло сказала она. — Железо убьёт тебя.
— Я бессмертен, — гордо ответил дух, но тут же скривился от нового приступа боли и рухнул на спину. Искры из его раны брызнули гуще. — Но оно... забирает мой свет.
— Я помогу.
Купава вытащила из-за пояса отцовский серп. Шагнула ближе.
Жар-птица забился в панике. Для него серп в её руках был таким же пугающим, как и то, что держало его ногу.
— Прочь! — в его голосе прорезались повелевающие нотки, от которых задрожали листья папоротников. Огненные волосы метнулись в её сторону, как плети.
Купава увернулась, упала на колени рядом с капканом.
— Тихо! Не дёргайся, хуже будет! — прикрикнула она на божество, сама пугаясь своей дерзости.
Она просунула толстое лезвие серпа между челюстями капкана, навалилась всем телом, пытаясь использовать его как рычаг. Железо скрипнуло, но не подалось ни на волос. Пружина намертво заросла ржавчиной.
Купава в отчаянии бросила серп и обеими руками, голыми ладонями, ухватилась за зубья капкана, пытаясь разжать их силой.
Боль ударила мгновенно, ослепляя. Раскалённое от тела духа железо зашипело под её пальцами. Запахло жжёной кожей. Из горла Купавы вырвался сдавленный стон, слёзы брызнули из глаз, но она тянула и тянула, пока пальцы не отказались слушаться. Пружина не поддавалась.
Она отпрянула, тяжело дыша и баюкая обожжённые, пузырящиеся ладони.
В этот момент лес содрогнулся.
Где-то совсем рядом, за плотной стеной папоротников, раздался протяжный, булькающий вой. В ответ ему, с другой стороны низины, донёсся утробный рык. Запахло болотной тиной и гнилой кровью. Трава зашелестела под десятками тяжёлых лап.
Лес проснулся. Запах пролитого света Жар-птицы и обожжённой человеческой плоти привлёк тех, кто бродит в купальскую ночь. Мавки, упыри, лесовики — Навь смыкала кольцо.
Юноша резко сел. Его золотые глаза расширились.
— Уходи, — приказал он, и теперь в его голосе не было высокомерия, только обречённость. — Они чуют мою слабость. Тебя разорвут вместе со мной. Уходи, смертная!
— Нет! — Купава схватила серп искалеченными руками, не обращая внимания на боль. Она озиралась по сторонам. В темноте между стволами уже зажигались гнилушечные, зелёные глаза нечисти. — Должен быть способ...
Юноша посмотрел на свою ногу, уже наполовину превратившуюся в серую труху, затем перевёл взгляд на стальное лезвие в руках девушки.
— Способ есть, — тихо сказал дух. Его расплавленные глаза впились в лицо Купавы. — Отрежь её.
Купава замерла. Внутри всё оборвалось.
— Что?.. — выдохнула она, не веря своим ушам.
— Отрежь мне ногу, — повторил Жар-птица, спокойно, но в конце его голос дрогнул. — Холодное железо отсечёт мёртвое от живого. Иначе я останусь здесь.
В кустах совсем близко чавкнула грязь. Раздался сиплый смех, от которого волосы на затылке Купавы встали дыбом. Она, крестьянская девчонка, рубила курам головы, но поднять серп на прекрасное, мыслящее существо? На того, кто смотрел на неё глазами, полными разума и боли? Её затрясло.
— Я не смогу... я... — она попятилась.
— Руби! — рявкнул дух, и от его крика папоротники вокруг пригнулись к земле. — Или мы оба сгинем!
Перед внутренним взором Купавы вдруг вспыхнуло лицо Радима. Белые бельма, худенькие пальчики, вцепившиеся в её подол. «Ты же никуда не пойдешь?». Если она погибнет здесь, брат умрёт от голода в запертой избе. Никто не захочет помочь ему.
С криком, в котором смешались ужас и отчаяние, Купава взмахнула серпом. Лезвие с отвратительным хрустом вошло в плоть чуть выше капкана.
Крови не было. Вместо неё из раны брызнул ослепительный сноп искр, обжигая Купаве лицо и шею. Юноша запрокинул голову и яростно заклекотал. В этом звуке была такая концентрированная агония, что у Купавы заложило уши. Металл со скрежетом прошел сквозь кость, сотканную из белого пламени.
Как только нога была отсечена, та её часть, что осталась в капкане, мгновенно потухла. Железо победило. Сияющая ступня рассыпалась в холодный, чёрный пепел, оставив ловушку пустой. Свет Жар-птицы резко померк, став тусклым, как дотлевающие угли. Он завалился набок, тяжело, прерывисто дыша. Золотая кровь-лава капала с обрубка, поджигая мох.
Из зарослей выпрыгнула первая тень — нечто огромное, сгорбленное, с длинными когтями и пастью, полной гнилых клыков.
— Я видела по пути сюда старый дуб с выгоревшим дуплом! — крикнула Купава. — Навь боится следов от молнии! Держись за меня!
Машинально сунув серп за пояс, она бросилась к духу и подхватила его, взваливая горящую тяжесть его тела на свои хрупкие плечи.
Они нырнули в темноту спасительного леса ровно в тот момент, когда поляна наполнилась воем сбежавшейся на пир нечисти.