Воздух в избе стоял густой, горячий и неподвижный. Казалось, его можно резать ножом, как застывший липовый мёд. Деревянные стены, за день раскалившиеся под беспощадным июльским солнцем, теперь медленно отдавали жар, отчего дышать становилось тяжело, воздух вырывался из горла со свистом.
Купава стояла на коленях у лавки рядом с печью, мерно обмакивая льняную тряпицу в деревянную плошку с тепловатой водой. Она выжала ткань, и несколько капель с тихим стуком упали на скоблёный пол. Девушка потянулась вперёд, осторожно приложила влажный лён к бледному лбу младшего брата.
Радим лежал на спине, тяжело и часто дыша. Для десятилетнего мальчишки он был пугающе худ. Весенняя лихорадка, которую в деревне шёпотом называли «огневицей», выпила из него все соки. Огневица ушла ещё до посевной, но забрала с собой самое дорогое. Кроме братика, у Купавы больше никого не осталось...
Мальчик приоткрыл глаза. В сгущающихся сумерках избы они казались совершенно белыми. Мутные бельма затянули зрачки плотной пеленой, навсегда отрезав Радима от солнечного света.
— Купава... — голос брата был слабым, как шелест сухой травы. — Слышишь? Запели.
Купава замерла, прислушиваясь. Окна были открыты настежь, но это не приносило прохлады, зато звуки с берега реки доносились исправно. Там, за косогором, собирались деревенские. Девичий смех, звонкий и переливчатый, сплетался с глубокими голосами парней. Гудела волынка, ритмично стучали бубны. Пахло дымом — горьковатым, полынным. Разгорались купальские костры.
Самая короткая, самая страшная, самая безумная ночь в году вступала в свои права. Ночь на Ивана Купалу.
— Слышу, родненький, — мягко ответила Купава, убирая со лба Радима прилипшую светлую прядь.
Её собственная тяжёлая, русая коса, перекинутая через плечо, казалась сейчас невыносимым грузом. Глаза Купавы, большие и тёмные, покраснели от бессонницы и слёз, которые она позволяла себе только по ночам, когда брат спал.
— Они сейчас венки в воду пускать будут, — с тоской прошептал Радим, слепыми глазами глядя куда-то в закопченный потолок. — А потом через огонь прыгать, чтобы Навь отвадить. Нас не позвали.
— Нам и здесь хорошо, — солгала Купава, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Она знала, почему их не позвали. Деревня боялась. Боялась странной слепоты мальчика. Почему огневица забрала зрение, но оставила жизнь? «Порченый он, — судачили бабы у колодца, отворачиваясь, когда Купава подходила с вёдрами. — Леший на него дыхнул. Не ровен час, беду на всю деревню накличет». Их даже соседи чурались.
Растопить бельма на глазах Радима не помогло ни привезённое из города лекарство, ни заговоры местных бабок-шептуний. «Только чудо его спасёт», — вспомнилось, что сказала старуха Агафья, пряча в сундук серебряные монеты, отданные Купавой за бесполезные припарки.
Девушка сжала мокрую тряпицу так, что пальцы заныли. Чудо.
Была одна легенда... Говорили, что ровно в полночь, когда купальские костры горят ярче всего, в самом сердце гиблой чащи, куда не ступает нога смертного, расцветает папоротник. Цветёт он совсем недолго, вспыхивая нестерпимым кроваво-золотым огнём.
Согласно легенде, сорвавший цвет папоротника обретёт власть над всеми кладами земли, станет понимать язык зверей и птиц. Но Купаве не нужно было проклятое золото. Она помнила и другую часть предания: тот, кто приложит лепесток огненного цветка к больному месту, исцелится от любой хвори.
— Спи, Радим, — Купава поцеловала брата в горячую щёку. — Пусть ночь сегодня дурная, нечисть по лесам бродит, но тебе спать надо, сил набираться.
— А ты? — мальчик нащупал руку сестры тонкими пальчиками. — Ты тоже ляжешь? Ты же никуда не пойдешь?
— Не пойду, милый. На крылечке посижу, на небо посмотрю.
Она пела колыбельную долго, монотонно, пока дыхание брата не выровнялось, а худенькие пальцы не разжались. Убедившись, что он крепко спит, Купава поднялась на ноги.
Сердце в груди билось тяжело и гулко, словно предчувствуя беду. Девушка подошла к старому сундуку. Откинула тяжёлую кованую крышку. На самом дне, под сложенными холстами, лежал серп, когда-то выкованный её дедом.
Купава достала его. Тяжёлое потемневшее лезвие оставалось по-прежнему острым. Металл холодил кожу. Это был хороший знак. Говорили, что мёртвая Навь пуще огня боится холодного железа.
Девушка подпоясала длинную холщовую рубаху тугим плетёным поясом с обережной вышивкой, заткнула за него серп так, чтобы рукоять была под рукой. На ноги натянула лёгкие поршни — для бесшумной поступи.
Последний раз оглянувшись на спящего брата, Купава тихо скрипнула дверью и вышла в ночь.
На улице было ещё более душно. Вечернее небо над рекой полыхало багровым заревом, но не от заката, а от десятков исполинских костров, бросающих искры к звёздам. Оттуда доносился дикий, пьянящий хор голосов, всплески воды и уханье. Деревня праздновала победу жизни, света и плодородия.
Купава повернулась к реке спиной.
Перед ней, за полем, вставала чёрная, зубчатая стена леса. Днём туда без страха ходили по грибы и ягоды, но в ночь, особенно в купальскую, он становился чужим. Владения Лешего. Царство теней, блуждающих огней и древней, голодной магии.
Девушка быстро пересекла поле. Трава под ногами сухо шелестела. Ни капли росы не выпало в этот душный вечер.
Когда Купава подошла к кромке леса, звуки деревни словно отрезало невидимым ножом. Песни оборвались. Их сменила звенящая, давящая на уши тишина чащи. От запаха багульника закружилась голова.
Купава положила ладонь на шершавый ствол сосны, немного выступающей за мрачную границу, словно часовой.
«Я не за золотом пришла, — мысленно произнесла она, обращаясь к тёмной утробе леса. — За брата прошу. Не губите».
Лес молчал.
Девушка сжала рукоять серпа, сделала глубокий вдох и перешагнула невидимую черту, отделявшую мир живых от мира древних тайн. Темнота мгновенно сомкнулась за её спиной, проглотив одинокую фигурку девчонки, осмелившейся бросить вызов самой страшной ночи в году.