Тяжесть юноши была почти невыносимой. Купаве казалось, что она тащит на плечах чугунную печь, раскалённую докрасна. Жар проникал сквозь тонкий холст рубахи, обжигая кожу, а дыхание перехватывало от запаха озона. Идти было мучительно трудно — лишившись ступни, Ясень не мог опираться на ногу, он тяжело висел на Купаве, и каждое движение сопровождалось глухим, болезненным стоном.
Сзади, из зарослей папоротника, доносился треск ломающихся веток и влажный, чавкающий звук. Лес сомкнулся за их спинами, выпустив своих ночных хозяев.
— Быстрее... — прохрипел дух. Золотые искры, падающие с его обрубка, шипели во влажном мху, оставляя за собой цепочку крошечных, быстро гаснущих пожаров.
Исполинский дуб вынырнул из темноты внезапно. Расколотый ударом молнии десятилетия назад, он стоял мёртвым исполином, чьё нутро давно выгнило, образовав пещеру. Купава нырнула в чёрную щель, втягивая за собой юношу, и они рухнули на мягкую подстилку из древесной трухи и сухих листьев.
В то же мгновение мимо дуба пронеслась тень.
Купава зажала себе рот обожжёнными руками, чтобы не закричать от ужаса. Снаружи раздались сиплые звуки, словно кто-то принюхивался. Кто-то большой и тяжёлый. Он скрёб когтями землю прямо рядом с ними. В щель ударил тошнотворный запах болотной тины.
Но внутрь тварь не полезла. Молния, убившая дуб, оставила в древесине след небесного огня, и Навь инстинктивно обходила это место стороной. Спустя несколько мучительно долгих минут шаги стихли вдали.
Купава со стоном выдохнула и отняла руки от лица.
В тесном дупле было светло. Жар-птица лежал, привалившись к стенке. Его свет стал мягким, приглушённым, как отблеск углей в остывающем горне. Девушка с содроганием посмотрела на его ногу. Там, где прошёл серп, плоть не кровоточила. Срез пульсировал густым, жидким золотом, которое медленно покрывалось темнеющей, остывающей коркой, похожей на вулканический шлак.
Купава оторвала от подола широкую полосу ткани и попыталась обмотать рану, но холст мгновенно почернел и рассыпался в прах от одного прикосновения к его коже.
— Зачем? — тихо спросил юноша. Он с удивлением смотрел на её руки. Это было жуткое зрелище — красные, покрытые волдырями и копотью. — Зачем ты искалечила себя ради меня? Люди приходят в эту ночь, чтобы брать.
— Я пришла за цветом папоротника, — призналась Купава, притягивая колени к подбородку. — Говорили, он распускается в полночь. Я увидела твой свет... и подумала, что это он. Я хотела исцелить брата.
Губы Жар-птицы дрогнули в подобии улыбки. Это был странный, завораживающий жест.
— Цветок? — он горько рассмеялся, и звук этот был похож на перезвон хрустальных колокольчиков в огне. — Смертные придумали сказку, чтобы оправдать свою алчность. Нет никакого цветка, Купава. Есть только мы — те, кто спускается с небес. Я — Искра солнца. Ты можешь звать меня Ясень.
Осознание ударило её больнее, чем жар от капкана. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, предательски покатились по щекам. Радиму не суждено прозреть. Она прошла этот ад, искалечила руки, отсекла ногу живому существу — зря.
Ясень нахмурился. Духи огня не знали слез, вода была для них чуждой стихией. Но эти капли почему-то вызывали у него странное щемление. Он медленно потянулся к ней.
— Дай мне свои руки.
Купава отрицательно покачала головой, но Ясень настойчиво перехватил её кисти и осторожно, едва касаясь, накрыл её раны своими ладонями. Жар проник под её кожу, растворяя боль. Волдыри начали стягиваться. Когда он убрал руки, кожа на её ладонях стала гладкой, но приобрела непривычный золотистый оттенок.
— Я не умею лечить земные болезни, — тихо сказал Ясень. — Но я могу забрать боль, причинённую огнём.
Купава заворожённо смотрела на свои руки, а затем подняла взгляд на духа. Только сейчас она заметила, как сильно он изменился. Сияние, исходившее от него, стремительно угасало.
— Что с тобой? — испуганно выдохнула девушка.
Ясень прикрыл глаза.
— Время, — ответил он, и в его голосе прозвучала обречённость. — Скоро рассвет. Если лучи земного солнца коснутся меня, пока я искалечен и привязан к земле, моя искра погаснет. Я стану тем, во что превращается остывший огонь. Камнем. Застывшей магмой.
— Но ты можешь улететь! Ты же Жар-Птица!
— Птице, чтобы взлететь, нужно оттолкнуться от земли двумя ногами, — Ясень посмотрел на свою искалеченную голень. — Я не смогу. Моя суть восстановит плоть, но на это нужны дни. У меня есть лишь час. Я останусь здесь навсегда.
В дупле повисла мёртвая тишина.
Купава смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри неё поднимается нечто огромное и горячее. Она любила раньше. Родителей, брата. Но этот дух, такой гордый, древний и сейчас такой уязвимый, только что занял в её сердце место, о существовании которого она даже не подозревала. Она не могла позволить ему стать мёртвым камнем в этой гниющей чащобе. Не после того, через что они прошли.
Девушка опустила взгляд на отцовский серп, лежащий у её ног.
«Кровь — это жизнь, — вспомнила она страшные сказки бабок-шептуний. — Жизнью можно оплатить всё. Даже чудо».
Она схватила серп.
— Что ты задумала? — Ясень попытался отодвинуться, но сил у него не осталось.
— Люди приходят в эту ночь, чтобы брать, — голос Купавы дрожал, но глаза смотрели решительно. — Но не я.
Она поднесла холодное лезвие к своей только что исцелённой ладони и с силой резанула по коже.
Алая человеческая кровь брызнула, Купава тихо вскрикнула, бросила серп и, не дав Ясеню опомниться, прижала свою кровоточащую руку прямо к его груди, туда, где под прозрачной кожей билось его огненное сердце.
— Нет! Сгоришь! — крикнул дух, пытаясь оттолкнуть её, но Купава навалилась на него всем телом.
Как только её кровь коснулась его сути, дупло озарилось нестерпимой для глаз багровой вспышкой. Кровь не зашипела и не испарилась. Она впитывалась в него, как вода в пересохшую землю.
Купава почувствовала, как из неё уходит жизнь. Но испытывала она не боль от ожога. Наоборот, лютый, могильный холод сейчас поднимался от ног к сердцу. Её дыхание стало прерывистым, перед глазами поплыли чёрные круги. Она отдавала ему свои весны, свои зимы, своё непрожитое время.
Ясень задохнулся. Багровый свет, смешанный с золотом, хлынул по его венам. Из обрубка вырвался сноп белого пламени, который прямо на глазах начал сплетаться в кости, наливаться пульсирующими сосудами и покрываться новой кожей.
Но Купава этого не видела. Ледяная стужа сковала её горло. Она завалилась в сторону, её глаза закатились. Она умирала.
— Глупая... моя смелая, глупая смертная... — прошептал Ясень.
Он обхватил её ледяное лицо своими раскаленными ладонями. Он не мог позволить ей уйти во тьму. Не сейчас.
Ясень наклонился и прижался своими губами к её посиневшим губам. Как бы он хотел, чтобы это был просто поцелуй...
Но он сейчас возвращал долг. Ясень с силой выдохнул, вливая в её легкие свой собственный, первозданный небесный огонь.
Жар хлынул в Купаву, смывая могильный холод, прокатился по телу, ударил в замерзающее сердце, заставив его забиться в безумном, диком ритме. Вкус этого огня был горьким, как дым, и терпким, как плавящаяся на солнце смола. Купава инстинктивно вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя под руками не человеческую плоть, а пульсирующую энергию. Искорки с его волос падали на её кожу, впитываясь в неё без следа.
Снаружи бродила смерть, искала их, клацала зубами во тьме. А внутри старого дерева совершалось таинство сильнее любой магии Нави. Пламя небес и кровь земли сплелись воедино в древнем, как сам мир, договоре.
Когда Ясень отстранился, Купава судорожно вдохнула. Ей было невыносимо жарко, но она была жива.
Она опустила взгляд и ахнула. Нога Ясеня была цела. Никаких следов отравления железом, никаких шрамов.
Дух посмотрел на исцелённую ногу, затем перевёл золотые глаза на девушку. И в этом взгляде больше не было снисходительности божества.
— Мой огонь теперь в твоей крови, Купава, — тихо произнёс он, и в его голосе слышался рокот летней грозы. — А твоя жизнь — в моём сердце. Ни один дух ещё не носил в себе часть смертной души.
Тьма снаружи едва уловимо начала сереть. Близился рассвет, ночь на Ивана Купалу подходила к концу.
Продолжение следует...