Ну, звоню я ей вчера, а руки трясутся — видела я это своими глазами, в «Провансе» на углу, где мы с тобой ещё в позапрошлом году тот клюквенный морс пили, пока Сережку с работы ждали. Сижу, значит, смотрю в окно, а там за столиком у аквариума, где эти дурацкие золотые рыбки плавают, — мой родимый, и с ним две женщины. Первая мысль — удар под дых, липкая волна от макушки до пяток: одна молодая, волосы светлые, стрижка под мальчика, но дорогая, я сразу вижу, сидит вся из себя и смеётся. Вторая — его мать, Лидия Петровна, в своём дурацком клетчатом пальто, которое она десять лет носит, я её за версту узнаю, походка вразвалочку, как у утки.
Стою как вкопанная, смотрю — они втроём такие уютные, будто всю жизнь вместе. Он им что-то говорит, руками размахивает, как любит, когда про свою архитектуру, про дурацкие мосты и своды, а молодая слушает, голову склонив, свекровь сидит, губы поджала, я даже сквозь стекло вижу, как морщится. Не пошла туда, не ворвалась, как ты бы на моём месте сделала, — побежала домой, на кухню села, сижу как мышь и жду. И не его жду, а звонка от Надьки, она у нас как шпион, если уж она чего не вынюхала, так этого и на свете нет.
Прибежала, даже свет не стала зажигать, только в коридоре лампочку включила, ту, слабенькую, над вешалкой. Сижу на табуретке, руки на коленях сложила, а в голове всё перемалывается, как в старой бабушкиной кофемолке. Ну, думаю, дожилась, дождалась. Теперь он, голубчик, нагулялся. Теперь мне уймись и не рыпайся — полный комплект: квартира, машина, дача, и молодая пассия, чтобы жизнь малиной не казалась.
Надька, зараза, звонит ровно через полчаса. Берёт трубку и первое слово, даже не «алло»:
— Ну что, видела?
Я аж поперхнулась:
— Откуда? Ты за мной следишь?
А она смеётся, в ухо мне, басовито, как я люблю и ненавижу одновременно.
— Ты что, — говорит, — я там же сидела, с Веркой из бухгалтерии. Мы отмечали, что у Верки муж в запой ушёл. Я тебя ещё издали заметила, как ты носом в стекло уткнулась, думала, подойдёшь, а ты развернулась и в кусты.
Я ей:
— Надь, хоть видела, кто это? Та, со светлыми волосами, из его конторы? Он говорил, что у них новый проектировщик, девушка, но я же дура, не придала значения. Думала, он про мальчика говорит, фамилия Петрова. А он мне: «Петров к нам пришёл, талантливый». Я представляла парня в очках, с прыщами, а тут Мальвина, вся из себя.
Надька на том конце хрустит, яблоко грызёт, и таким тоном, будто я про погоду жалуюсь:
— Не кипятись. Я сразу всё поняла. Сиди не дёргайся. Выложу как на духу. Обещай, что с кастрюлей в «Прованс» не побежишь. А то ты у нас, знаю я тебя, можешь.
Я ей:
— Да какая кастрюля, у меня руки трясутся, чай в чашку налить не могу, всё мимо. Говори, не томи. Это она? Его новая? При свекрови? Он решил её матери представить как новую невестку, пока старая ноги таскает? Я у Лидии Петровны сколько лет вымаливала, чтобы за человека признала, а она всё: «Ты, Галя, готовить не умеешь, щи жидкие, из простых». А тут сидит, улыбается, будто ей лимон под язык положили.
Надька тяжело вздыхает, я слышу, как плечами пожимает:
— А ты не думала, что это не то, что ты нафантазировала? Вечно у тебя всё через край. Ну пошли поесть. Ну с матерью. Ну с коллегой. Ты с ним никогда не обедала?
— Нет, — говорю, — не ходила. Он не звал на эти деловые ланчи. Говорил, на бегу, не до меня. А тут салфетку на коленях расправил, и ей, стриженой, сам подал. За двадцать лет я такого не замечала! Двадцать лет бельё стираю, носки зашиваю, суп варю, а он мне салфетку ни разу не подал, даже на годовщину, когда в ресторан ходили, — он тогда в меню уткнулся и полвечера про свои арки говорил!
Тут в голове зазвенело, как в пустом ведре. Я вспомнила, как она смотрела на него — снизу вверх, глаза блестящие, кивает как болванчик на каждое слово. А он сидел и поправлял рукав пиджака, который я в химчистку относила, потому что не любит, когда на локтях залоснится. Поправлял с таким видом, будто он не мужчина, а картинка, а она на картинку молится. И мать сидела и молчала как рыба об лёд, только изредка дёргалась, когда та слишком громко смеялась. Сижу в пустой квартире и чувствую — меня как поездом переехало. Он бы не стал просто так тащить мать на встречу с коллегой. Он мать на людях терпеть не может, всегда говорил, что она скандалы закатывает. А тут рядком, как семья.
Надька опять вздыхает:
— Давай трезво подумаем. Ты говоришь, молодая. А ты старая? Тебе пятьдесят, ему пятьдесят два. Допустим, завёл шашни. И что? Думаешь, уйдёт? Куда, Гал? У него ипотека на этой квартире, дача, на которую ты его каждый год вывозишь, потому что он сам гвоздь забить не может. А эта, стриженая, будет ему носки зашивать? У неё маникюр, она вилку в руках с трудом держит. Будет с ним на кухне шуршать? Она вареники только в ресторане видела. Он от тебя не уйдёт. Как тот кот — и туда, и сюда. Ему надо, чтобы ты была в тылу, а она — для фасада, для красоты.
А я ей:
— Что мне, Надь, смотреть и улыбаться, как дура? Я не железная. Смотрела сегодня и думала: а что, если он уже с ней, уже купил кольцо? В прошлом месяце говорил про командировки, а сам, может, с ней ездил. А я на кухне картошку чищу и думаю, что он, может, ужинает при свечах. И мать там, как свидетельница. Это ж какой цирк! Они меня за дуру держат?
Надька умеет, знаешь, как ножом по живому, но так, что легче становится:
— Гал, вспомни, как ты сама знакомила его с родителями. Твоя мать сидела как сыч и говорила: «Смотри, руки мягкие, он и табуретку сломает». И ты пошла за него. Сама выбрала архитектора с мягкими руками и с мамой, у которой вечно всё не так. Теперь сидишь и рыдаешь, что на другую посмотрел. А может, он хотел, чтобы мама перед этой девушкой не позорила, а она всё равно позорила? Сидела как статуя. Может, он её из дома вытащил, чтобы перестала пилить, что он до сих пор с тобой живёт? Может, там скандал был? А ты выскочила и не досмотрела.
Замолкаю, потому что она права. Я всегда додумываю. У меня в голове свой театр абсурда, а в жизни всё проще. Но сегодня, когда увидела, как он протянул ей меню, и она прикоснулась к его руке, выбирая салат, а он не отдёрнул руку, как делает, когда я к нему прикасаюсь при людях, — внутри всё оборвалось. Я говорю Надьке:
— А может, она его приворожила? Говорят, сейчас шаманки есть, привораживают богатых.
Надька фыркает:
— Кого, Гал? Мужика своего видела? В пальто, которое тебе по скидке досталось, на олигарха похож? Привораживают того, у кого денег куры не клюют, а у тебя каждая копейка на счету. Может, она вообще его подруга по архитектуре, у них семинар был, а мать просто пошла, потому что жрать охота, а у тебя на плите, глядишь, чай остывает. Не ищи врагов, где нет. Ты ему звонила?
— Нет, — говорю, — боюсь.
— Чего боишься? Позвони, скажи: видела в ресторане, что за компания? Только без истерики. А не хочешь — я позвоню, скажу, что сидела там, видела вас с девицей и мамой, и если что — все уши прожужжу.
Сижу, а в голове как на конвейере: он входит, я спрашиваю строго, он мнется, она звонит, он выходит в коридор и шепчет. Я всё это уже пережила, пока Надька яблоко догрызала. Главное, что мучает: я видела его лицо. Когда он смотрел на неё, не было того выражения, когда он хочет есть. Было выражение, когда он хочет, чтобы его слушали. И она слушала. Про эти дурацкие своды, архитектурные изыски, которые я уже двадцать лет наизусть знаю. И я поняла, что уже перестала его слушать, просто рядом шуршу по хозяйству. А она слушала, и в глазах звёздочки блестели, как у меня когда-то, когда он первый раз рассказывал, как построить дом, чтобы он дышал. И стало мне не зло, а тоскливо до того, что еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.
И тут Надька, ничего не боится:
— Слушай, а ты думала, может, ты его достала? Вечно копаешься, боишься, ведёшь себя как клуша. Может, он от тебя не к любви уходит, а от твоей опеки? Хочет, чтобы рядом была не женщина, что носит его носки, а женщина, что смотрит как на мужчину, а не как на предмет мебели, который в коридор переставить. Ты постоянно: «Сергей, не клади ключи на стол», «Сергей, закрой дверь», «Сергей, куда ты вечно приткнёшься». Он от тебя только «нельзя» слышит, а от неё — «можно» и «как здорово».
Замолкаю — в точку попала. Да, он архитектор, строит воздушные замки, а я топаю ногой: «Замки замками, а картошку кто чистить будет?» Не научилась слушать про эти замки, только ворчала. Сама подтолкнула к этой, с маникюром, потому что она, глядишь, на чертежи смотрит и понимает, а я только мешаю и говорю: «Дорогой, ужин остывает».
Глотая слёзы, говорю:
— Надь, как жить теперь? Не могу просто так смотреть и делать вид. Увидела с ней — внутри как в карусели завертелось. Знаю, что, может, ничего нет, а может, и есть. Не могу ждать, пока сам скажет. Может, уйду сама, чтобы мучился, думал, как без моих борщей и носков проживёт.
Надька вздыхает:
— Сколько раз говорила, не решай за других. Не звонила, не спрашивала, уже всё похоронила. А он, может, сидит в том же «Провансе», эскалоп заказал, и думает: «Надо Галке цветы купить, она вчера обиделась». А ты измену приписываешь. Выпей чаю, не думай. Если решит уйти — уйдёт, и ты тогда будешь знать, что он дурак. А если коллега и мать — выглядеть будешь истеричкой, и он тебя точно возненавидит.
Слушаю, а мне всё равно уже, потому что не укладывается: мой Сережка, что утром просил кофе налить, любит, чтобы рубашки гладила, — вдруг с другой, да ещё мать в свидетели взял. И обиднее всего: не могу сказать: «Я тебя видела». Скажет: «Ну и что? Я с мамой и коллегой. Ты бредишь?» И буду дурой, что рыщет по ресторанам. В этот момент так ясно понимаю — ничего я не знаю о своём муже. Знаю, как любит яйца всмятку и не выносит запах жареного лука. Но не знаю, о чём мечтает, когда смотрит в стену, и как смотрит на других, потому что внушала себе — только на меня.
— Ладно, — говорю, — придумаем. Не буду звонить, подожду. Придёт, посмотрю — если глаза виноватые, всё пойму без слов. А если нет, отвернусь и усну, сделаю вид, что ничего не видела.
Надька одобрительно:
— Умная. Не лезь на рожон. Но если что — я помогу. К этой Петровой подойду, выведаю, есть ли у неё кто. Только обещай, что с ума не сойдёшь и угрожать не будешь. Выбрось из головы. Она, может, вообще на него не смотрела, в телефон смотрела, а ты придумала.
Кладу трубку. В квартире тихо-тихо, только холодильник гудит на кухне и капает кран, который он опять не починил. Иду на кухню, завариваю чай, сажусь на тот же табурет. Думаю: если придёт и скажет «это мама и коллега» — поверю? Поверю, потому что хочу верить, чтобы не разбить нашу жизнь, которую двадцать лет строила, как тот дурацкий дом, что он проектирует. Не хочу, чтобы рухнул из-за того, что увидела, как он смотрит на другую. Может, он и не смотрел с любовью, а с уважением, как на коллегу. А я уже расстроила всё в своей голове.
Проходит час. Смотрю на часы — он должен был прийти, всегда в девять с этих архитектурных посиделок. Звонок в дверь. Подскакиваю, сердце готово выскочить. Открываю — стоит он, мой Сережка, уставший, в пальто, которое я в пятницу в чистку отдала, и в руках цветы. Обычные, недорогие, гвоздики. Улыбается:
— Галь, ты не поверишь, сегодня старую знакомую встретил, она теперь в нашем проектном. Талантливая девчонка. Мы с ней и с мамой сидели, твой день рождения обсуждали. Хочу тебе сюрприз сделать, ресторан заказать, где ты любишь, с живой музыкой. Мама согласилась помочь, у неё знакомый директор. Ты чего бледная? Случилось что?
Стою как дура, смотрю на гвоздики, на его уставшее лицо. Понимаю — опять напридумывала невесть что. Правда, наверное, проще и скучнее, чем я нафантазировала. Улыбаюсь, беру цветы:
— Ничего, Сереж, голова болела, думала, ты задержишься.
А про себя думаю: что бы сказала, если бы он сказал правду? «Видела тебя с ней, мне плохо было»? Удивился бы, что слежу, назвал бы старой дурой, что не умеет радоваться жизни. Смотрю на его растерянную улыбку, на гвоздики, которые надо в вазу поставить, а у одной головка сломалась, и понимаю — не знаю я его. Не такой он, как я придумала. Может, и правда сюрприз хотел, а я уже похоронила.
В этот момент — звонок. Надька. Голос деловой, будто мы меню обсуждаем:
— Гал, я выяснила. У этой Петровой парень, два года живут. Она в ресторан пришла с мамой твоего Сергея, потому что мама её крёстная тётя. Просто обсуждали, где день рождения отметить, твой муж хотел удивить. Не тупи, он от тебя никуда не уйдёт. Он, когда тебя увидел, побелел как простыня. Будь добрее, а то он у тебя как тот пингвин, совсем замёрзнет.
Кладу трубку и иду на кухню ставить цветы. Он уже в кресле, телевизор смотрит. Смотрю на его залысину, на сонные глаза. Кто из нас дурак? Тот, кто увидел и не спросил, или тот, кто придумал и не понял? Ставлю гвоздики в воду, и вдруг накрывает смех. Бегу в туалет, чтобы не увидел, закрываю дверь и смеюсь до слёз, а в голове Надькина фраза: «Тебе лишь бы драму из мухи раздуть». Смотрю на себя в зеркало — а не эта ли драма моя единственная радость? Без неё будет ровная жизнь: он приносит гвоздики, я ставлю в вазу, ужинаем молча, как все приличные люди. Выхожу, улыбаюсь ему как ни в чём не бывало, он улыбается в ответ. Знаю, что мы оба делаем вид, что ничего не случилось. И это, наверное, и есть наш общий, самый главный секрет, о котором мы никогда не говорим вслух.
✅ Вы дочитали до конца. А это значит, что что-то в этой статье отозвалось у вас. Если вы хотите узнать больше о том, как быть счастливой и любимой, о чем обычно замалчивают, то подписывайтесь на канал и ставьте «Нравится».
❤️ Спасибо тем, кто поддерживает канал! Благодаря вам я продолжаю публиковать статьи. Вы можете нажать «поддержать» или подписаться на премиум статьи, если хотите помочь каналу. Становитесь частью нашего закрытого круга, где делятся проверенными секретами и опытом.