– Мам, я приеду не один.
На том конце повисла пауза, будто пропала связь. Потом мать коротко выдохнула и сказала:
– Ну приезжай.
Виталик нажал отбой и посмотрел на Свету. Она стояла у окна его съёмной однушки в Калуге, держала кружку двумя руками и не оборачивалась. Мишка сидел на полу и возил машинку вдоль плинтуса.
– Сказала: «Приезжай», – повторил Виталик.
– Я слышала.
Он ждал, что она спросит что-нибудь: как лучше одеться, что взять с собой. Но Света ничего не спросила.
– Свет.
– Я думаю.
Мишка поднял голову, посмотрел на мать, потом на Виталика. Ему было четыре года, и он уже умел чувствовать напряжение лучше, чем понимать слова.
– Мам, а мы куда?
– К бабушке, – сказал Виталик.
Света обернулась, но поправлять его не стала.
***
Деревня Сосновка была в шестидесяти километрах от города по прямой, а по дороге – почти в ста. Триста дворов, школа, фельдшерский пункт, магазин Галины Фёдоровны, где продавалось всё – от хлеба до резиновых сапог. И церковь, куда ходили четыре старухи, но которую всё равно считали своей.
Виталику было тридцать два. Для деревни это был возраст, когда про неженатого мужчину уже начинали говорить с подозрением. Не женат, не разведён, не вдовец. Просто не женат. Это раздражало соседей больше всего: в привычную схему такое не укладывалось.
Мать, Зинаида Павловна, на расспросы отвечала одинаково:
– Работает. Некогда ему.
Но вскоре даже она произносила это всё суше и быстрее, словно хотела поскорее отделаться от неприятной темы.
Брат Сергей женился в двадцать четыре. Двое детей, дом, баня, забор из профнастила. Жена Лена – из Калиновки, соседнего села. Все знали её отца, деда, знали, что мать работала на почте. Лена была для местных понятной и привычной.
Приехали они в субботу, к обеду.
Виталик вёл машину молча. Света смотрела в окно. Мишка спал на заднем сиденье, прижавшись щекой к автокреслу, и даже во сне держал в кулаке маленького пластикового динозавра.
Мать ждала у калитки. Она была в чистом фартуке, с заранее подготовленным, спокойным выражением лица. Виталик хорошо знал это выражение. Мать считала его приветливым. На самом деле это была защита.
– Здравствуйте, – сказала Света.
– Здравствуй, проходи.
Зинаида Павловна посмотрела на Мишку. Мальчик стоял за Светиной ногой и выглядывал одним глазом.
– А это кто у нас? – Голос у неё стал мягче, чем со Светой.
– Миша, – сказал Мишка.
– Миша, значит.
Она не присела к нему, не протянула руку. Просто выпрямилась и пошла в дом. Виталик взял сумку из багажника и посмотрел на Свету. Она едва заметно качнула головой: всё нормально, не надо.
Обед прошёл тихо. Мать наготовила много: щи, картошку с мясом, салат из огурцов, пирожки с капустой. Поставила всё на стол сразу и села напротив.
Света ела аккуратно, похвалила пирожки. Зинаида Павловна кивнула.
– Ты сама откуда?
– Из Белёва.
– Это Тульская область?
– Да.
– А родители?
– Мама. Отца давно нет.
Повисла пауза. Зинаида Павловна подвинула Мишке пирожок.
– А работаешь где?
– В поликлинике. В регистратуре.
– Понятно.
Виталик сидел между ними и чувствовал, что разговор не складывается и никто особенно не хочет его облегчить.
– Мам, мы после обеда пройдёмся. Покажу Свете деревню.
– Покажи.
Она встала и начала убирать со стола. Света поднялась помочь, но Зинаида Павловна забрала у неё тарелку из рук – не грубо, но так, что спорить было бессмысленно.
– Я сама. Иди.
***
Они вышли на улицу. Мишка побежал вперёд, к канаве, где блестела лужа. Света шла рядом с Виталиком и молчала.
– Она нормально, – сказал он.
– Я вижу.
– Просто ей надо привыкнуть.
– Я вижу, Виталик.
Он замолчал. Понял, что это «я вижу» означает: не надо меня успокаивать, я и так всё понимаю.
У третьего дома от края стояла Валентина Сергеевна. Облокотилась на забор, но было видно: ждёт.
– Виталька! Приехал!
– Здрасте, тёть Валь.
– А это кто? Девушка твоя?
– Это Света.
– Здравствуйте, – сказала Света.
Валентина Сергеевна быстро и цепко её оглядела: одежду, руки, лицо, фигуру. Потом перевела взгляд на Мишку.
– Ой, а мальчишка чей?
– Мой, – сказала Света.
– Твой, значит. Ну ладно. Ну хорошо.
Улыбалась она так, будто уже прикидывала, кому и как это перескажет. Виталик знал: через час об этом будет знать вся улица. Через два – вся Сосновка.
Так и вышло.
К вечеру позвонил Сергей.
– Слушай, ты чего вообще? Привёз женщину с ребёнком, разведённую?
– Серёг...
– Нет, подожди. Мать звонила, я слышал по голосу, как она переживает. Ты ей хоть заранее всё сказал?
– Сказал.
– Что именно?
– Что приеду не один.
– А что она разведённая? Что с ребёнком?
– Не сказал.
– Не сказал? За три месяца не сказал?
Виталик стоял во дворе у сарая. На веранде Света купала Мишку в тазу. Слышно было, как плещется вода и как мальчик смеётся.
– Серёг, она хорошая.
– Я не говорю, что плохая. Я спрашиваю: ты подумал? Тебе тридцать два, у тебя своих детей нет, а ты берёшь на себя чужого ребёнка.
– Он не чужой.
– Виталь, он тебе не родной. Ты можешь к нему относиться как хочешь, но через пять лет, когда он вырастет...
– Серёг, хватит.
Наступила тишина.
– Ладно. Дело твоё. Лена привет передаёт.
Виталик положил телефон на поленницу и ещё немного постоял. Смола пахла тёплым деревом. Где-то на дальнем конце деревни лениво лаяла собака.
Он зашёл на веранду. Мишка сидел, завернутый в полотенце, а Света вытирала ему волосы.
– Брат звонил, – сказал Виталик.
– Поздравил?
Она сказала это без усмешки, просто спросила. Виталик сел рядом на скамейку.
– Свет, если тебе тяжело, скажи. Мы можем уехать.
– Мы приехали на два дня. Через два дня и уедем.
Мишка посмотрел на него поверх полотенца.
– Виталик, тут лягушки есть?
– Есть. Завтра покажу.
– А большие?
– Огромные.
Мишка засмеялся. Света улыбнулась.
***
В воскресенье утром Зинаида Павловна жарила блины. Света вышла рано, ещё до семи. Мишка спал.
– Доброе утро.
– Садись.
Света села. Зинаида Павловна поставила перед ней тарелку с блинами, сметану и варенье.
– Вишнёвое, вы варили?
– А кто ж ещё.
Света намазала блин и начала есть. Зинаида Павловна стояла у плиты спиной.
– Давно разошлась? – спросила она, не оборачиваясь.
– Два года назад.
– Он пил?
– Нет.
– А тогда почему?
Света положила вилку.
– Не сошлись.
– Не сошлись, – повторила Зинаида Павловна без насмешки, но с явным непониманием. Для неё эти слова звучали как «не захотели жить вместе». Она с мужем прожила тридцать один год. Последние пять он болел. Она выносила за ним утку, меняла бельё, кормила с ложки. Не потому что любила, а потому что так было надо.
– Мальчик отца видит?
– Нет.
– Совсем?
– Совсем.
Зинаида Павловна перевернула блин.
– Виталик у меня парень хороший. Только мягкий. Ему бы жену, которая...
Она не договорила. Света ждала.
– Которая что? – спросила она ровно.
– Которая за него. А не он за неё.
Света встала, подошла к раковине и тщательно вымыла свою тарелку с обеих сторон. Поставила на сушилку.
– Зинаида Павловна, я за ним не пряталась. И прятаться не собираюсь.
Она вышла. Зинаида Павловна осталась у плиты и вдруг ясно почувствовала: дальше давить не стоит.
***
К обеду пришла Лена, жена Сергея. Без мужа. Принесла банку огурцов.
– Познакомиться же надо, – сказала она с улыбкой.
Села за стол, пила чай. Рассматривала Свету спокойно, без жадного любопытства Валентины Сергеевны, но с тем же интересом.
– А ты в Калуге давно?
– Третий год.
– Квартира своя?
– Съёмная.
– Ну это ничего. Виталик же зарабатывает.
Света налила себе чай и ничего не ответила.
– Мишка у тебя симпатичный. На тебя похож.
– Спасибо.
– А на папу?
– Не знаю. Не сравнивала.
Лена коротко засмеялась. Потом поправила волосы.
– Ну ты прямо... крепкий орешек.
– Я просто не обсуждаю бывшего мужа за чаем с людьми, которых вижу первый раз.
Лена поставила чашку. Виталик, сидевший в дверях, заметил, как у неё дёрнулся уголок рта – не от обиды, а от удивления. В Сосновке так отвечать было не принято.
После ухода Лены мать поймала Виталика в коридоре.
– Она у тебя языкастая.
– Мам, Лена полезла не в своё дело.
– Лена семья.
– Света тоже будет семьёй.
– Пока не будет.
Он хотел ответить, но мать уже ушла в комнату. Не хлопнула дверью, просто закрыла. Для Зинаиды Павловны это было высшей степенью недовольства.
Виталик вышел во двор. Света сидела на крыльце, рядом Мишка ковырял палкой землю.
– Нашёл жука, – сообщил Мишка.
– Покажи.
Мишка показал. Большой чёрный жук полз по палке и шевелил усами.
– Красивый, – сказал Виталик.
– Мам, можно его домой взять?
– Нет, – сказала Света. – Ему и тут хорошо.
Мишка вздохнул и опустил палку на землю. Жук уполз в траву.
Виталик сел рядом.
– Ты нормально ей ответила.
– Я ответила как есть.
– Свет, они так устроены. Тут все друг друга знают, каждого нового рассматривают.
– Я понимаю. Я сама из похожего места.
Он и правда об этом забыл. Белёв – маленький город, а до него она жила в посёлке на четыреста человек, и её мать до сих пор жила там, в доме с печным отоплением и колодцем через дорогу.
– Тогда ты знаешь, как это работает.
– Знаю. Сначала рассматривают. Потом решают, своя ты или чужая. Потом либо привыкают, либо нет.
– И?
– И я не собираюсь изо всех сил им нравиться.
Он посмотрел на неё. Ветер шевелил ей волосы. Загорелые руки, короткие ногти, без маникюра. Она не была броской. Но в ней было то, что притягивает сильнее внешней красоты: собранность, цельность, точность.
***
К вечеру стало ясно, что деревня уже вынесла первый приговор.
Виталик зашёл в магазин за хлебом. Галина Фёдоровна подала батон и сказала:
– Мать-то расстроилась, небось.
– С чего это?
– Ну как. Парень видный, мог бы и нормальную найти.
– Она нормальная.
– Я не в том смысле. Я в том, что разведённая. С ребёнком. Это же обуза, Виталь.
– Галина Фёдоровна, мне два батона, пожалуйста.
– Бери, бери. Я ж по-доброму.
Он вышел. У магазина курил дядя Толя, сосед, пенсионер, бывший тракторист.
– Виталька, красивую привёз?
– Привёз.
– Разведённая, говорят?
– Говорят правду.
– Ну а чего, бывает. Главное, чтоб борщ варила.
Дядя Толя засмеялся. Виталик усмехнулся и пошёл домой.
Вот так это и работало. Не со зла, не из жестокости. Просто каждый был уверен, что его мнение уместно. Что чужая жизнь – дело общее. Что назвать ребёнка обузой – это просто сказать «по-доброму», по-соседски.
***
Ночью Виталик не спал. Света лежала рядом и дышала ровно. Мишка спал в соседней комнате, на старом диване, который мать застелила свежим бельём.
Он думал о том, почему не женился раньше. Девушки были. В двадцать пять – Наташа из Обнинска. Мать была довольна. Наташина мама преподавала в школе, отец работал мастером на заводе. Всё было понятно, привычно, как надо. Наташа хотела свадьбу на пятьдесят человек, дом в Сосновке, двоих детей. Виталик слушал её и чувствовал, что ему предлагают уже готовую жизнь, в которой для него самого почти ничего не остаётся. Ушёл тихо, без скандала. Мать не простила ему этого до сих пор.
Потом была Оля. Потом никого. Потом появилась Света.
Они познакомились в поликлинике. Он пришёл с больным горлом, она сидела в регистратуре. Ничего особенного не случилось. Он взял талон, она протянула ему бумажку. Даже пальцами не соприкоснулись. Но почему-то он запомнил, как она сказала:
– Кабинет двенадцать, второй этаж, направо до конца.
Спокойно, чётко, без раздражения. Как человек, который привык всё объяснять нормально, даже если его слушают вполуха.
Во второй раз он пришёл через неделю. Без причины. Дождался очереди и сказал:
– Мне вообще-то ничего не нужно. Я просто хотел пригласить вас на кофе.
Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, который вдруг сказал что-то неожиданное в самом обычном месте.
– У меня обед в час.
– Я подожду.
Лёжа в темноте, он вспоминал тот первый обед и слушал, как за стеной тикают мамины часы. Те же самые, что висели здесь в его детстве. Те же, что будут висеть и потом.
***
В понедельник утром они собирались уезжать.
Мишка не хотел. За сутки он успел найти лягушку, подружиться с соседским котом и узнать, что в канаве живут головастики.
– Мам, ну ещё один день!
– Нет, мне на работу.
Он надулся, сел в машину и отвернулся к окну.
Зинаида Павловна вышла проводить. Стояла у калитки так же, как встречала. Только фартук был другой – в мелкий цветок.
– Спасибо за всё, – сказала Света.
– Не за что.
Повисла пауза. Виталик открыл багажник, положил сумку.
– Зинаида Павловна.
Мать посмотрела на Свету.
– Я знаю, что вы обо мне думаете, – сказала Света негромко, чтобы не услышал Мишка. – Что я не та, кого вы хотели для него. Может, так и есть. Но я его не тяну за собой и не держу. Он сам сделал этот выбор.
Зинаида Павловна молчала. Потом сказала:
– Варенье возьми. Я в сумку положила. Вишнёвое.
Света кивнула.
Это ещё не было принятием. И не было теплом. Но это уже был шаг навстречу – банка варенья, переданная не как вежливость, а как знак.
В машине Мишка уснул через десять минут. Света сидела впереди и держала на коленях пакет с банкой.
– Ты как? – спросил Виталик.
– Нормально.
– Правда?
Она помолчала.
– Твоя мать сильная женщина. Я таких уважаю. Даже когда они меня не принимают.
– Она не то чтобы не принимает. Она боится.
– Чего?
– Что я буду несчастлив.
– А ты?
– Что?
– Ты будешь несчастлив?
Он посмотрел на дорогу. По краям мелькали берёзы, потом начиналось поле, потом снова берёзы.
– Нет.
– Откуда ты знаешь?
– Просто знаю.
Она отвернулась к окну. Лица её он не видел, но заметил, как она крепче прижала к себе пакет с вареньем.
***
Через две недели мать позвонила сама.
– Виталь, у Мишки какой размер ноги? Я в Калуге буду, хочу ему сандалии купить. Видела в одном месте хорошие, кожаные.
Он стоял на балконе и смотрел, как Света внизу, во дворе, вытаскивает Мишку из лужи. Мишка визжал и вырывался.
– Двадцать шестой, – сказал Виталик.
– Точно двадцать шестой? Не двадцать седьмой? Дети быстро растут.
– Возьми двадцать седьмой.
– Ладно.
Она помолчала.
– А ей... Свете... может, тоже что-нибудь надо?
Виталик закрыл глаза.
– Спроси у неё сама, мам.
Снова повисла тишина. Долгая.
– Ладно. Спрошу.
Она положила трубку. Он ещё стоял на балконе. Внизу Мишка всё-таки вырвался и снова побежал к луже. Света стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него с выражением, которое Виталик уже хорошо знал: усталость, нежность и полная невозможность с ним справиться.
Он спустился во двор.
– Мать звонила, – сказал он.
– И?
– Хочет Мишке сандалии купить.
Света секунду молчала. Потом убрала волосы с лица.
– Кожаные?
– Кожаные.
Она ничего не ответила. Но он заметил, как она тихо выдохнула.