Стержни управления в реакторе поползли вверх — медленно, по сантиметру, словно их вытягивала чья-то рука. Аварийная защита была отключена. В отсеке стоял один человек, и он не понимал, что цепная реакция в этот момент уже разгоняется. 30 ноября 1980 года, причал в Северодвинске, борт К-222 — самой быстрой подводной лодки, которую построил человек. Та, что десятью годами раньше шла под водой со скоростью гоночного катера. Та, что заставила американский авианосец удирать на полном ходу — и не сумевшего оторваться.
Подлодки горели, тонули, теряли людей — это случалось. Атомный флот шестидесятых-семидесятых писался кровью так же, как и славой. Но у этого дела есть деталь, которой нет ни у одной другой реакторной аварии того десятилетия: реактор начал разгоняться сам, без единой команды человека, потому что люди в этот час сидели в столовой на берегу. Я разобрал по документам три версии того, как это стало возможным — две упираются в халатность, одна в саму конструкцию, которой гордилась страна. И ни одна не объясняет, почему обошлось без жертв.
Лодка, которую прозвали «Золотой рыбкой»
Сначала о том, что взорвалось спустя одиннадцать лет после спуска на воду.
В декабре 1959-го в стране начали проектировать подводный корабль, какого не было ни у кого. Корпус не из стали — из титана. Металл легче, прочнее, не ржавеет и не магнитится: магнитная мина его не чувствует, магнитометр самолёта-охотника не видит. Два водо-водяных реактора. Десять крылатых ракет «Аметист», бьющих из-под воды. Назначение в одну строку: догнать и убить авианосную группу противника прежде, чем она поднимет самолёты.
Проект получил номер 661 и шифр «Анчар» — по названию ядовитого дерева. Заложили корабль 28 декабря 1963 года на «Севмаше», спустили на воду 21 декабря 1968-го, приняли в строй в последний день 1969 года. Сначала он назывался К-18, потом К-162, и только в 1978-м получил последнее имя — К-222.
Титан оказался капризным. Варить его можно было только в аргоновой среде и в условиях чистоты операционной — малейшая грязь, и в шов попадал водород, металл трескался. Около пятой части листов наружного корпуса пришлось менять заново из-за таких трещин. Когда лодку уже спустили, выяснилось ещё хуже: нетитановые детали в контакте с титаном дали гальваническую коррозию — два металла в морской воде начали разъедать друг друга, как в батарейке.
Каждый шов, каждый стык обходился казне как золото. За эту цену моряки и прозвали её — «Золотая рыбка». Одна-единственная. Серию строить не стали: слишком дорого, слишком сложно. Корабль вышел уникальным во всех смыслах — и хороших, и плохих.
18 декабря 1970 года: третий галс, на котором не справились
Чтобы понять масштаб того, что чуть не сгорело у причала в 1980-м, нужно знать, на что эта лодка была способна.
18 декабря 1970 года в Белом море «Золотая рыбка» вышла на замер предельной скорости. На глубине 100 метров реакторы вывели на 97 процентов мощности. Лодка разогналась до 44,7 узла — это 82,78 километра в час. Под водой. Этот рекорд не побит до сих пор, спустя полвека: ни одна субмарина в мире — ни советская, ни американская — не прошла под водой быстрее.
Замер вели на пределе и за пределом. Председатель государственной комиссии контр-адмирал Фёдор Иванович Маслов, главный конструктор Николай Федосеевич Шульженко и ответственный сдатчик Кузьма Михайлович Палкин согласовали манёвр, на который в нормальном режиме никто бы не пошёл: заблокировали аварийную защиту турбин и перешли на ручное управление главным турбозубчатым агрегатом. За пульт встал инженер Кировского завода Александр Скворцов — он, по сути, держал турбины руками.
Сделали два галса. Стрелка дошла до 44,85 узла. На третьем галсе с управлением турбинами не справились. Старший на борту скомандовал прекратить — режим был на грани. В документах остался официальный рекорд: 44,7 узла.
И вот что странно для боевого корабля. На скоростях выше 35 узлов в центральном посту стоял рёв в сто с лишним децибел — как в машинном отделении тепловоза, как турбина реактивного самолёта на взлёте. Говорить было невозможно, команды передавали жестами и по железу. Корпус дрожал так, что приборы плыли перед глазами.
Поток воды срывал с корпуса забортные устройства. Решётки водозабора отрывало напором и перемалывало в насосах системы охлаждения — как будто лодка на ходу сама себя обкусывала. Чем быстрее она шла, тем громче кричала на весь океан. Самая скрытная по замыслу машина — титан против магнитных мин, ни ржавчины, ни намагниченности — на полном ходу была слышна гидроакустикой за десятки миль и крушила собственное железо.
Это и есть главный парадокс «Золотой рыбки», который позже аукнется ей у причала. Её строили на пределе возможного — и она всё время работала на пределе. Заблокированная защита турбин ради рекорда в 1970-м была не случайностью, а почерком: чтобы выжать из этого корабля заявленное, защиту приходилось снимать. Через десять лет защиту снимут снова — уже на реакторе, уже не ради рекорда.
Авианосец, который не смог удрать
Скорость пригодилась один раз — но так, что американцы запомнили надолго.
С 25 сентября по 4 декабря 1971 года «Золотая рыбка» ушла в первый дальний поход в Атлантику. На борту 129 человек. За два с половиной месяца лодка всплыла единственный раз. И всё это время она висела на хвосте у американской авианосной группы, шедшей из Средиземного моря домой, в центре которой был авианосец USS Saratoga.
«Саратога» давала тридцать узлов — свой максимум — и держала их часами. Оторваться от советской лодки авианосец так и не смог. Подлодка приклеилась и шла следом, как привязанная.
Самое унизительное для американцев они тогда даже не знали. К-222 обходила авианосец, идущий на пределе, всего на одной из двух своих турбин. Вторую держали в запасе. Карта была вскрыта наполовину, и этого хватило.
Эту лодку строили как охотника на авианосцы. В одном-единственном походе она доказала, что охотник из неё вышел. А потом её поставили к причалу — и началась другая история.
Четыре строки, которые не сходятся в материалах
Прежде чем разбирать сам обед 30 ноября, выпишу то, что не складывается в ровную картину — белые пятна, на которых держится всё дело.
Первое. Стержни управления и защиты в реакторе сами по себе вверх не ходят. Их держит привод, их удерживает аварийная защита, их положение — это и есть «тормоз» цепной реакции. Чтобы они поползли вверх без команды, должно было отказать сразу несколько рубежей. В открытых документах сказано глухо: «поднялись». Кто или что их подняло — не названо.
Второе. Перезарядку вели без штатного инструмента, потерянного перед операцией. Но перегрузка топлива — не та работа, где оснастку «забывают в другом ящике». Это уникальная оснастка под конкретный реактор, её не купишь в магазине. Как теряют такое — в деле не объяснено.
Третье. Авария случилась ровно в тот час, когда отсек опустел. Не накануне, не на следующий день — именно тогда, когда экипаж сошёл обедать, а на борту остались только заводские. Если дефект ремонта зрел давно, почему он выждал самый удобный момент?
Четвёртое и главное. По всем признакам это тяжёлая ядерная авария — а в графе «пострадавшие» стоит ноль. Этого не должно было быть. И именно это «обошлось» — самая большая загадка дела, а не его причина.
Каждое из этих пятен — отдельная нить. Дальше я потяну за каждую.
30 ноября 1980 года: обед, которого не должно было быть
В 1980-м «Золотую рыбку» поставили на ремонт и плановую перезарядку реактора — операцию, которую делают, когда выгорает ядерное топливо. Меняют отработавшие тепловыделяющие сборки на свежие. Работа тонкая, опасная, со своим набором специального инструмента — без него к активной зоне реактора не подходят.
И здесь начинается то, что в нормальном деле не объясняют ничем, кроме слова «халатность». Уникальный инструмент для перегрузки топлива — потеряли. Просто потеряли. Завод в Северодвинске остался без оснастки, которой положено держать всю операцию под контролем, и проводил перезарядку без неё.
А дальше — деталь, от которой у любого, кто понимает в реакторах, холодеет спина. 30 ноября весь экипаж лодки сошёл на берег и отправился обедать. Целиком. Нарушив устав — на борту во время таких работ обязаны находиться люди, отвечающие за корабль. Остались только заводские рабочие.
Без присмотра экипажа, с отключённой автоматической защитой, стержни управления и защиты в реакторе начали подниматься сами. Что подняло их — сбой, неверная сборка системы управления при ремонте, ошибка в подключении после потери штатного инструмента — точно в открытых документах не сказано. Но физика дальше беспощадна: стержни вверх — это снятие тормоза с цепной реакции. Реактор пошёл в разгон.
Он начал выдавать тепло. Много тепла. А вода через активную зону не шла — насосы не гнали теплоноситель, охлаждать раскаляющуюся зону было нечем.
Что лопнуло в машинном отсеке
И вот здесь Чеховское ружьё, которое я зарядил в самом начале, стреляет.
Тепло реактора, которому некуда было уйти, дошло до конденсатора — узла, где пар после турбины снова превращается в воду. Конденсатор не выдержал давления и температуры. Его разорвало. В машинный отсек ударил радиоактивный пар вперемешку с водой — то, что только что омывало раскалённую активную зону.
Заводские рабочие, оставшиеся на борту, сделали единственно правильное: запустили главные насосы и пустили воду через зону. Охлаждение восстановили. Реактор удалось вернуть под контроль прежде, чем разгон стал необратимым.
Никто не погиб. И это самое необъяснимое в деле. По всем составляющим — отключённая защита, разгон без воды, разрыв контура, выброс радиоактивного пара в обитаемый отсек — это сценарий тяжёлой ядерной аварии. Между «обошлось» и катастрофой стояли минуты и решение нескольких рабочих, которых по уставу там вообще не должно было хватать.
Комиссия, разбиравшая аварию, пришла к выводу резкому: реактор менять, а в проект добавить аварийные дизель-генераторы — резервный источник для прокачки теплоносителя, когда основное питание потеряно. Вывод отклонили. Лодку решили не перевооружать заново — слишком дорого для корабля, который и так был единственным в своём роде. Ограничились ремонтом и дезактивацией отсеков.
Три версии: где именно сорвало защиту
По материалам того, что доступно, картину аварии можно собрать тремя способами — и каждый оставляет вопрос.
Версия первая. Чистая халатность. Потеряли инструмент, нарушили устав, ушли всем экипажем на обед — цепочка глупостей сложилась в аварию. Сторонники: всё сходится по фактам, каждый шаг задокументирован как нарушение. Слабое место: халатность объясняет, почему за реактором не следили, но не объясняет, почему стержни пошли вверх сами. Безалаберность не двигает стержни управления — это делает либо механика, либо сбой системы.
Версия вторая. Ошибка ремонта. Систему управления и защиты реактора собрали или подключили неверно после ремонта — и при потерянном штатном инструменте это стало особенно вероятным. Сторонники: именно сбой СУЗ объясняет самопроизвольный подъём стержней. Слабое место: если дефект сборки был — почему он не проявился раньше, при пусконаладке, а ждал именно того часа, когда отсек опустел? Совпадение слишком удачное.
Версия третья. Конструкция без запаса. Реактор и его защита были спроектированы без резервного контура охлаждения на случай полной потери питания — комиссия не зря потребовала дизель-генераторы. Сторонники: даже идеальный экипаж не спас бы зону, если разгон начался, а прокачивать теплоноситель нечем. Слабое место: конструкция объясняет, почему авария чуть не стала катастрофой, но не объясняет её спусковой крючок. Сама по себе лодка у причала не загорается.
Скорее всего, сошлись все три. Потерянный инструмент сделал ремонт кустарным, кустарный ремонт дал сбой в защите, а конструкция без резерва превратила сбой в почти-катастрофу. Уберите любое звено — и обеда 30 ноября просто не было бы в архиве.
Что осталось от «Золотой рыбки»
После 1980-го лодку отремонтировали и вернули в строй, но ненадолго. Уникальный корабль, который умел больше всех и стоил больше всех, оказался обузой: дорогой в обслуживании, оглушительно шумный на тех самых скоростях, ради которых строился.
В конце восьмидесятых «Золотую рыбку» вывели из боевого состава флота. Ещё несколько лет она стояла у причала, ожидая разделки. Резать её начали только в 2010 году — спустя без малого полвека после закладки. Титановый корпус, тот самый, что варили в аргоне и берегли как золото, ушёл в металлолом.
Рекорд скорости она унесла с собой. 44,7 узла под водой не повторил никто и за пятьдесят лет. А вот другая её цифра — 30 ноября — в учебники по безопасности атомного флота вошла тихо, без рекордов. Реактор разгонялся сам. Защита была отключена руками людей. И единственное, что отделяло один из самых дорогих кораблей страны от ядерной катастрофы у собственного причала, — это несколько заводских рабочих, которые в обед оказались не там, где им по уставу полагалось быть, а там, где они были нужны.
К-222: ваш вердикт
Что это было 30 ноября 1980 года — нелепая цепь человеческих оплошностей, которая случайно не довела до беды? Или конструкция, у которой не было права на ошибку оператора, и беда была заложена в неё с самого чертежа? Кого судить — людей, ушедших на обед, или инженеров, не давших им второго контура охлаждения? Ваш вердикт — внизу.
Другие дела из архива
Линкор «Новороссийск» взорвался на стоянке в 1:31 ночи. Пробоина навылет
Ту-144 над Ле-Бурже 1973: 3 июня, разрыв на 1200 метрах
Пирамида Хеопса: пустота 30 метров. Скан 2017 нашёл что не на схемах 4500 лет