Давайте на минутку представим, дорогие читатели, что Сириус выжил. Война с Волдемортом окончена, и с её окончания уже прошло пять лет. А Сириус, долгое время отказывавшийся общаться с прессой, вдруг сменил гнев на милость и согласился на интервью.
Материал подготовлен нашими журналистами специально дня канала "Омут Памяти". Приятного прочтения.
— Здравствуй, Сириус. Скажи, где мы сейчас находимся?
— Не поверишь — в месте, где на стенах нет ни одного кричащего портрета моих родственников.
Он усмехается и откидывается на спинку кресла.
— Небольшой дом на побережье. Магглы считают, что здесь живёт немного чудаковатый вдовец с огромной чёрной собакой. Что ж, они ошибаются только наполовину. Люблю море.
— Спасибо, что согласился на это интервью. Мы поговорим немного о твоих школьных годах, о семье, о членстве в Ордене Феникса, об Азкабане и побеге. И о твоих отношениях с Гарри, конечно. Обо всём понемногу.
— То есть ты решила пройтись по самым неловким моментам моей биографии? Отлично. Если разговор станет совсем невыносимым, я превращусь в собаку.
— Начнём с Хогвартса. Вспомни себя маленьким. С какими чувствами ты ехал в школу, с какими надеждами?
Он улыбается почти по-мальчишески.
— Со злорадством. Нет, правда.
Дома мне годами рассказывали, что я непременно попаду на Слизерин. Что Блэки всегда попадали на Слизерин. Что это вопрос крови, традиции и того, и этого. А я уже тогда решил, что сделаю всё наоборот. Я ненавидел мысль, что кто-то заранее решил за меня, кем мне быть.
Когда Шляпа крикнула: «Гриффиндор!»... По-моему, мать в тот момент почувствовала это даже за сотни миль. Это был лучший день в моей жизни.
— Ты помнишь, как сложилась компания Мародёров? А почему вы себя так назвали?
— Забавно, но всё произошло очень естественно. С Джеймсом мы познакомились ещё в поезде. Почти сразу начали спорить с Северусом о факультетах. Это многое говорит о нашем уровне зрелости, конечно, но нам было по одиннадцать! Потом появился Ремус. Он был тихим. Слишком тихим для одиннадцатилетнего мальчишки. А Питер всё время ходил за нами. Тогда это казалось трогательным.
Мы просто сдружились. Само собой так вышло. Просто однажды стало невозможно представить Хогвартс без остальных троих.
И название, да...
Он смеётся.
Мы очень долго придумывали что-нибудь грозное. Буквально секунды отделяли нас от того, чтоб назваться драконами Хогвартса — как тебе, а? Ничего путного не выходило. Потом кто-то сказал: «Мы же настоящие мародёры». Так и осталось.
— Вам бывало стыдно за ваши проделки? Вы ведь иногда очень серьёзно хулиганили.
Он вздыхает.
— За некоторые — нет. Филч вполне заслуживал нескольких бессонных ночей. За некоторые — да. Когда тебе пятнадцать, кажется, что тебе можно всё. И что твоё остроумие оправдывает всё. Потом взрослеешь и смотришь на это по-другому.
Ладно, за некоторые вещи мне и правда... совестно сейчас. Бертрам не заслуживал раздутой головы, можно было бы обойтись парой лишних ушей.
— А помнишь, как складывались ваши отношения со Снейпом? Что ты, взрослый человек, можешь сказать о них сейчас?
— Ах, да, Снейп. Слушай, я знаю, что должен сейчас сказать. Что мы были юными, что все были по-своему неправы, что я сожалею. Но чёрта с два — в школе он был доставучим злобным засранцем. Вечно отирался поблизости, вечно вынюхивал. Представь, что было бы, раскрой он тайну Лунатика. Думаешь, смолчал бы благородно? Ха! Раскрыл бы, и Рема вышвырнули бы из школы. Или попытался бы его шантажировать, или нас шантажировать.
Да, он потом стал героем, кто ж спорит. Двойной агент, работа на Дамблдора, помощь Гарри. Только засранцем он всё равно остался. Как хочешь, так и понимай.
— Думаю, многие хотели бы узнать, как вы создали карту Мародёров. Поделишься?
— Нет. Совершенно серьёзно. Нет. Во-первых... я и сам не до конца понимаю, как это у нас вышло. Мы работали над ней годами, ошибались, переделывали и учились. Взорвали с пяток котлов, оставили кучу подпалин на стенах. А что именно сработало, как именно, это вам и Джеймс не сказал бы.
Во-вторых, некоторым секретам лучше оставаться секретами. Чтоб не попасть не в те руки.
— Что ж, таланта вам было не занимать.
— Спасибо. Хотя Макгонагалл наверняка сказала бы, что мы тратили его совершенно не туда. Но мы тратили его куда надо.
— Вспомни, когда ты решил, что станешь членом Ордена Феникса? Это было ваше групповое решение или каждый пришёл к этому самостоятельно?
Он становится серьёзнее.
— Мы никогда не садились за стол со словами: «Ну что, господа, сегодня официально вступаем в сопротивление?» Это так не работает. Сначала приходят новости. Потом исчезают знакомые. И в один прекрасный момент ты понимаешь, что война уже вокруг тебя. Она реальна. И не делать с этим ничего — трусость чистой воды.
Думаю, каждый из нас принял это решение сам. Просто было совершенно очевидно, что остальные поступят так же. Мы неплохо друг друга знали. Ну... это так ощущалось. С Питером мы ошиблись.
— Как ты считаешь, почему люди вообще шли в Пожиратели смерти? Туда ведь пошёл и твой брат.
Сириус молчит. Хмурится. Потом досадливо цыкает.
— Да откуда мне знать? Я, как видишь, всю жизнь без Метки проходил. Наверное, у всех по-разному: кто-то хотел власти, кто-то верил в чистоту крови, кто-то сунулся по глупости и завяз.
Брат... я думал раньше, он из первых, из тех, кто верит в чистоту крови. Регулус вырос в доме, где Волдеморта называли спасителем. А сейчас я понимаю, что совсем не знал брата. Недооценивал его. Хотел бы я сказать ему, как им горжусь...
После короткого перерыва Сириус возвращается с двумя кружками чая.
— Не смотри так. Да, это чай. Знаю, моя репутация требует огневиски, но меры я не знаю, а пьяным бессовестно брешу и буяню. Ни то ни другое меня не устраивает. Так что сегодня — чай.
— Как должна была сложиться жизнь, чтобы и ты пошёл в Пожиратели смерти?
— Думаю, для этого мне пришлось бы родиться совсем другим человеком. Не смелее, не добрее — именно другим.
Люди часто считают, что однажды я сделал благородный выбор, отвернувшись от семьи, но всё было куда прозаичнее. Я с детства терпеть не мог, когда кто-то решал за меня, что думать и кого ненавидеть. В доме Блэков мне объясняли, кого следует презирать, с кем нельзя дружить и какое будущее меня ожидает. Чем настойчивее мне это внушали, тем сильнее хотелось сделать наоборот. Возможно, именно упрямство спасло меня раньше, чем совесть успела окончательно проснуться.
Вот как иногда бывает — недостатки спасают от ошибок.
— Что вы делали в составе Ордена Феникса? Что делал конкретно ты?
— Всё, что было необходимо. Орден никогда не работал как Министерство, где каждому выдают инструкции. Иногда мы добывали сведения, иногда сопровождали семьи, которых нужно было срочно вывезти в безопасное место, иногда наблюдали за людьми, вызывавшими подозрения, а иногда просто дрались. Мне обычно доставались задания, где требовалось действовать быстро и не слишком задумываться о собственной безопасности. Сейчас я подозреваю, что Дамблдор прекрасно понимал мой характер и умело им пользовался.
— Было страшно?
— Конечно. Войны боятся все, кроме дурней и брехунов. И... психов, как Волдеморт. Но его мы в расчёт не берём.
— Вспомни ту ночь, когда Волдеморт напал на Поттеров. Как ты узнал о произошедшем?
Сириус долго молчит, прежде чем ответить.
— Я в ту ночь заснуть не мог. Тревога какая-то снедала, места себе не находил Хотел увидеть Джеймса, Лили, посмотреть на Гарри. Потом не выдержал, сорвался с места, а... Когда оказался возле дома, он уже был разрушен.
Знаешь, память — странная вещь. Я почти не помню самих стен, зато прекрасно помню запах горелого дерева, детскую игрушку под ногами и плач Гарри. Наверх я поднялся почти бегом... и на этом месте память каждый раз как отказывает. Помню отрывками. Я нашёл Гарри, хотел забрать его с собой, потому что был уверен: теперь это моя обязанность. Мой крестник, мой. Потом появился Хагрид. Он выполнял приказ Дамблдора, а я был слишком потрясён, чтобы спорить или доказывать. Хорошо хоть в драку не полез. В конце концов я отдал ему мотоцикл и отправился искать Питера.
— Ты уже тогда понял, что это он?
— Почти сразу. Это чуть не свело с ума. Идея поменять Хранителя тайны принадлежала мне. Я считал себя самым хитрым человеком на свете и был уверен, что перехитрил Волдеморта. Оказалось... сама знаешь, как оказалось.
— Что произошло потом?
— Я нашёл Питера на улице. Он уже подготовил свой маленький спектакль. Кричал как резаный, чтобы каждый прохожий услышал его обвинения, взрыв устроил. Когда дым рассеялся, вокруг лежали погибшие магглы, а от Питера остался только палец. А я сел прямо на мостовую и начал смеяться. Понятно, не потому, что мне смешно было, просто... я тогда обезумел немного. И всё происходящее напоминало то ли бред сумасшедшего, то ли кошмар, я просто не мог понять, что вокруг творится. Авроры решили, что я двинулся. Наверное, со стороны именно так всё и выглядело. Да и не так уж они были неправы.
— Ты ведь даже не пытался оправдаться. Почему?
— Говорю же, я двинулся. И сам себя винил. Министерство обвиняло меня в убийстве, которого я не совершал, а я обвинял себя в смерти Джеймса и Лили, потому что именно мой план убил их. Это были разные преступления, но мне казалось, что второго вполне достаточно. И сейчас кажется, что уж...
— А Дамблдор? Ты не чувствовал обиды, что даже он поверил в твою вину?
— Спрашиваешь. Я не святой. Да, я сам сдался аврорам, но мне всё равно хотелось верить, что найдётся хотя бы один человек, который скажет: «Подождите, здесь что-то не сходится». А у Дамблдора были все карты на руках, чтобы сделать это.
Со временем обида ушла. Война заставляет людей принимать решения слишком быстро, вот он и принял одно такое. Глупо обижаться на него, он пожертвовал мной, потом ещё сотней людей, потом собой. Всё ради победы, и победа у нас в кармане. Я жив и живу в домике у моря, а он мёртв. Какие тут обиды.
— Мне жаль, что тебе приходится вспоминать те годы. Наверное, Азкабан очень изменил тебя.
Сириус молчит, крутит в руках кружку подостывшего чая.
— Люди обычно представляют Азкабан как холодную тюрьму с дементорами. Он такой, да: сырой, промозглый, да что я — бывают склепы уютнее. Но на самом деле всё гораздо хуже. Самое страшное — не холод и не каменные стены, а то, что однажды ты перестаёшь помнить, каким человеком был раньше. И какой была жизнь, и какой вообще мир за этими стенами. Дементоры не просто отнимают счастливые воспоминания, это не худшее. Они заставляют сомневаться, что счастье вообще существовало. Иногда я просыпался и ловил себя на мысли, что уже не могу вспомнить смех Джеймса так отчётливо, как хотел бы. Я и своего смеха не помнил, и даже его лица не помнил... наверное, потому что Джеймс всегда ассоциировался со счастьем. Это приводило в ужас. Я обращался в пса то чтобы стало легче, то от отчаяния. Собакой выл и грыз решётку или забивался в угол и дрожал. Единственным, за что я мог держаться, было знание, что Питер жив, а Гарри остался один. Это не было счастливой мыслью, поэтому дементоры не могли её уничтожить. Парадоксально, но именно боль и вина удержали меня в здравом уме.
— Ты помнишь, как после побега впервые увидел Гарри? Каким ты его увидел?
— Гораздо старше, чем был готов увидеть. Двенадцать лет в моей памяти жил крошка, которого я держал на руках и учил ходить. И вдруг передо мной оказался подросток, который уже научился спорить со взрослыми, принимать решения и, что поразило меня больше всего, он сбежал из дома. Как я когда-то. В тот момент я впервые подумал, что Джеймс невероятно гордился бы сыном. А потом появилась другая мысль: что же с ним сделали, если ребёнок сбежал, да не как я, в шестнадцать, а в тринадцать?
— Потом ты начал свои попытки подобраться к Петтигрю. Сейчас тебе не кажется, что стоило действовать осторожнее?
Сириус закатывает глаза.
— Если рассуждать спокойно, сидя в кресле и попивая чай, я могу придумать десяток способов поступить умнее. Надо? Нет? А тогда я только что сбежал из Азкабана, много лет почти ни с кем не разговаривал, жил как бродячий пёс и думал только об одном человеке. Рациональность плохо сочетается с двенадцатью годами одиночества. Конечно, мне жаль, что я напугал Гарри. Жаль, что выглядел сумасшедшим. Но правда в том, что в каком-то смысле я действительно был сумасшедшим — не шизофреником, не душевнобольным, а человеком, который слишком долго жил то собакой, то кормом для дементоров. После Азкабана приходится заново учиться быть человеком — общаться, думать, планировать. Вот это всё.
— Жаль, что Петтигрю сбежал. Но Гарри помог спасти тебя, нарушив правила и даже вмешавшись во время. Что ты об этом думаешь?
— Конечно, ни один взрослый человек не должен принимать подобную жертву ребёнка как должное. Но когда ты двенадцать лет был с клеймом преступника, а потом тринадцатилетний мальчишка говорит: «Я знаю, что ты невиновен»... а потом спасает тебя, рискуя и совершая подвиги, — внутри что-то меняется. Это важно, знать, что кто-то верит тебе. Кому-то ты нужен — настолько нужен.
— После побега ты долго скрывался. Потом жил на площади Гриммо. И всё это время ты не мог заботиться о Гарри так, как хотел. О чём ты жалеешь сильнее всего?
— О чём жалею? А о чём я не жалею?! Хуже крёстного надо ещё поискать. Я о чём мечтал, когда Гарри родился: вот буду его учить, буду ему помогать. Я всегда буду тем, к кому Гарри сможет прийти за советом. А кем стал? То он по моей вине подвергал себя опасности, то сердился, то боялся. А вся его жизнь проходила где-то вдалеке от меня, он взрослел, учился, играл в квиддич, боролся с Амбридж. Он — там, на свободе, я — тут, в бегах или запертый.
Сириус глубоко вздыхает и смотрит в окно.
Честно — я не горжусь тем, как вёл себя тогда. Злился, психовал, отчаивался, срывался на окружающих. Срывался на Гарри. Он меня простил, понятное дело, а вот я себя...
Да, знаю. Я жалею о том, что никто в то время не дал мне хорошую затрещину. Чтобы мозги встали на место и я смог быть тем крёстным, в котором Гарри нуждался.
— Сейчас война окончена. С тебя сняты обвинения. Что ты собираешься делать дальше?
— Хороший вопрос. Когда долго воюешь, перестаёшь планировать. Мечтать — да, а вот планировать...
Наверное, я просто хочу жить.
Это звучит удивительно скучно для такого, как я, а? Но хочу. Хочу проснуться утром и не ждать дурных новостей. Хочу жить в своём старом доме без единого портрета Блэков, хочу гулять у моря. Может, и правда заведу собаку — а что? Не всё же, обращаясь, за своим хвостом гоняться.
Хочу, чтобы Гарри приходил на ужин и ругал мои подгоревшие макароны. Хочу слушать его рассказы о работе. Хочу хорошенько поскучать, а там... посмотрим.
— Но ведь ты наверняка хотел бы увидеть и его будущую семью?
— Конечно. Лохматых, щербатых сорванцов. Как их папаша. Вот спросят они меня, правда ли их отец в школе постоянно нарушал правила, я сначала с честным видом отвечу, что он был образцовым учеником... а потом расскажу всю правду. И про деда расскажу. Пусть учатся, на что надо тратить школьные годы.
Память о людях не должна быть рафинированной, понимаешь? Джеймс был хорошим человеком, но он был и занозой в... кхм. Да, герой, да, добрый друг и отличный парень. А ещё он громко хохотал, обожал глупые шутки, вечно ерошил свои волосы и был жутким выпендрёжником. Он был живой как сама жизнь, растрёпанный, он потерял миллион очков факультета и столько же разбил своих.
Такой был Джеймс Поттер. Пока живы люди, которые помнят твоих близких, они не исчезают окончательно, так что я не дам ему исчезнуть. Для блага его же потомков.
— Последний вопрос. Если бы ты мог создать любое заклинание или артефакт, что бы это было?
Сириус делает большой глоток чая и морщится.
— Стар я для таких вопросов. Спроси ты меня в школе, это были бы летающие ботинки. Метла мне не давалась, а Джеймс слишком уж выпендривался полётами.
Хм-м-м...
Наверное, зеркало. Не как Еиналеж.
Я хотел бы создать зеркало, через которое можно было бы поговорить с человеком после его смерти всего один раз. Просто несколько минут. Чтобы успеть сказать то, что не успел. Поблагодарить. Попросить прощения. Или, наоборот, услышать, что прощать тебя давно уже не за что. Или чтобы рассказать, каким человеком стал их сын, как я горжусь им. Понимаешь, о чём я?
— Что ж, спасибо за беседу. Надеюсь, у тебя всё получится.
— Что получится-то? Дом у меня уже есть. И Гарри забегает время от времени. А зеркало я создавать не буду. Не в ближайшее десятилетие.
Сириус допивает чай, ставит чашку на подлокотник.
Но поговорить было приятно.
Когда журналист выходит из дома и идёт к точке аппарации, Сириус стоит на террасе дома с новой чашкой чая. Отчего-то кажется, что поскучать ему хватит ещё пару лет. А потом он купит магловский мотоцикл, продаст дом и уедет, куда глаза глядят, оставив Гарри ещё один осколок сквозного зеркала. Или откроет свою пивоварню. От таких людей не знаешь, чего ждать, и это правильно