Глава 16
У Кирилла появилась сеть в субботу, поздно вечером, под Чебоксарами, и он смог прочитать её сообщение: «Нужно увидеться. Важно». Перезвонил сразу. Лена не взяла.
Он сидел в машине на краю заправки, мотор не глушил, грел руки о картонный стакан с кофе из автомата. Контракт с новым перевозчиком он подписал ещё днём, ударили по рукам, поужинали в придорожном кафе под телевизор. Ехать домой ночью по этой трассе было нельзя: разметки нет, фуры идут стеной, дальний свет в лоб. Только утром.
Перезванивать второй раз он не стал. У неё мать после больницы, спят давно. Написал коротко: «Прочитал. В понедельник с утра зайду к тебе первой. Как мама?» Сообщение ушло, легло одной галочкой. Он положил телефон на сиденье экраном вниз.
На коленях лежал ноутбук. Перед отъездом Кирилл попросил поднять ему сводку по расчётам с перевозчиками за квартал, чтобы глянуть в дороге, на свежую голову. Цифры он читал плохо и себе в этом не врал. Отец вон проведёт пальцем по столбику и сразу видит, где дыра. А Кирилл видел не дыру. Кирилл видел человека: кто как держит чашку, кто отводит глаза, кто говорит много там, где хватило бы двух слов.
И вот сейчас, в третий раз пробегая глазами столбик, он не видел человека. Он видел строчку. «Транзит-НН». Она шла из месяца в месяц, ровная, гладкая, одна и та же сумма, как под линейку. Перевозчик исправный, не подкопаешься. А Кирилл этот «Транзит» ни разу не встречал живьём. Ни одной их фуры на терминале, ни одного водителя в курилке, ни единой жалобы из диспетчерской, что машина встала или опоздала. Так не бывает. Живой перевозчик хоть раз да подведёт, хоть раз да встрянет в пробку на М-7. А этот не подводил никогда. Идеальный.
«Нереальный он какой-то», — подумал Кирилл и сам не понял, откуда взял это слово.
Закрыл ноутбук. По трассе за стеклом шла фура, длинная, тяжёлая, мигнула поворотником и ушла в темноту. Кирилл допил остывший кофе. В понедельник он сядет с Леной и с Галиной Петровной и попросит поднять по «Транзиту» всю первичку, накладные, от и до. Не нравился ему этот идеальный перевозчик. Ох не нравился.
В понедельник, первым делом. Так он решил.
А Лена в эти выходные собирала доказательства.
Галина Петровна в пятницу сказала: всё, что с того четверга осталось, любую бумажку со временем и числом, сложи в один конверт и держи дома, не на работе. Лена так и сделала. В субботу с утра, пока мать ещё спала, она высыпала на кухонный стол содержимое сумки, карманов куртки, кошелька, и стала разбирать.
Талон нашёлся сразу, мятый, в боковом кармане. «Регистратура. Кардиология. 8:40». Число четверговое. Лена разгладила его ладонью на клеёнке.
Гардеробный номерок, жестяной кружок с цифрой, всё это время болтался в кармане куртки. Она его так и не сдала, забыла в спешке. Чек из аптеки на Бекетова: валидол, упаковка, время пробито в углу, десять сорок две. Ещё чек, из больничного буфета: два чая и булочка, она брала их матери и себе, пока ждали врача в коридоре. Выписной лист с круглой печатью и датой.
Лена разложила всё это в ряд и смотрела. Каждая бумажка говорила одно: в четверг, в те самые часы, она была на Бекетова, не на работе, и к компьютеру не подходила. Полбольницы видело. Гардеробщица. Дед глухой из очереди, что всё допытывался про справку. Медсестра, гонявшая её с пробирками на третий этаж.
Она взяла большой почтовый конверт, оставшийся от каких-то документов, и сложила всё туда. Заклеила. Подписала сверху ручкой: число, «Бекетова». Подумала и убрала конверт в шкаф, между простынями, на нижнюю полку. С глаз долой.
«Перестраховка, — думала она, задвигая стопку белья. — Сойдутся у них цифры, и сама же буду смеяться, что прятала чеки от чая».
На кухню, шаркая тапками, вышла мать. Тамара Ивановна за неделю в больнице будто высохла, халат на ней висел.
— Чего вскочила в выходной в такую рань? — Она села, придвинула чашку. — Сиди. Я чайник сама.
— Сиди, мам. Тебе резко вставать нельзя.
— Командир нашёлся. — Но мать села обратно и руки сложила на коленях.
Лена налила ей чай, поставила перед ней блюдце с сушками. Тамара Ивановна макала сушку, размачивала, ела беззубой стороной. Про бумажки на столе она не спросила, только глянула разок и отвела глаза. Матери такое замечают молча.
Отец пришёл из гаража к обеду, руки в солярке, вытер их ветошью у порога. Сел, придвинул тарелку, ел молча, как всегда. Только под конец, отставив кружку, посмотрел на Лену через стол.
— На работе как? — спросил он. — Тихо?
— Тихо, пап.
Он повозил хлебной коркой по тарелке, собрал остатки.
— Ты вот что. — Николай Тимофеевич длинных разговоров не любил, говорил редко и по делу. — Я тебе тогда сказал, помнишь, про берег ихний высокий. Так ты не думай, что я зря языком молол. Я чужие фуры сорок лет вожу. Насмотрелся, как оно бывает, когда маленький к большим в гости ходит. Ты там умная, спору нет. Только умных-то первыми и подставляют. Дурака чего подставлять, с дурака взять нечего.
— Пап, ну что ты. — Лена улыбнулась. — Всё нормально у меня.
— Нормально, нормально. — Он встал, отнёс тарелку в раковину, открыл воду. — Конверт-то свой далеко не прячь. Чтоб под рукой был.
Лена обернулась. Про конверт она отцу не говорила.
— Какой конверт?
— Какой надо. — Отец сполоснул тарелку, поставил в сушку. — Думаешь, я не видел, как ты с утра по карманам шарила да чеки разглаживала? Не первый год тебя знаю.
И больше не сказал ничего. Вытер руки полотенцем и ушёл досыпать после смены.
Серый шарф лежал у Лены в комнате, на спинке стула. Она помнила про него всё время и всё время откладывала. В воскресенье вечером взяла его наконец, свернула, убрала в пакет. Отдать в понедельник. Так и так к Кириллу идти, с табличкой, заодно и шарф верну.
Мать встала в дверях, смотрела, как дочь складывает чужую вещь в пакет.
— Хороший шарф, — сказала Тамара Ивановна. — Дорогой.
— Чужой, мам. Я говорила.
— Говорила. — Мать постояла ещё. — Ты, Лен, гляди. Чужое отдавать надо вовремя. А то прирастёт, потом не отдерёшь.
И ушла, не дожидаясь ответа.
В воскресенье вечером в пустом «Меридиане» горело одно окно.
Руслан Аркадьевич приехал, когда сторож обходил терминал на дальнем конце площадки. Сказал на проходной, что горит квартал, надо закрыть бумаги к утру. Сторож кивнул, не его это дело, хозяйское.
В приёмной было темно. Кабинет Лены заперт, но Руслан Аркадьевич отпер его общим ключом, такой был у него от всех дверей. Нижний ящик стола у Лены был на своём, отдельном замке. Руслан Аркадьевич достал из кармана дубликат, лёгкий, пластмассовый, ничего не весящий на ладони. Слепок добыла Лада, отлили по-тихому, дело недолгое.
Ключик вошёл мягко. Ящик выехал. Папка лежала там, где Лада и сказала, под старыми регламентами. Руслан Аркадьевич не стал её вытаскивать в коридор, не стал ничего уносить. Открыл прямо в ящике, разложил листы и сфотографировал телефоном, страницу за страницей.
Табличка. Двойные оплаты по «Транзиту», март и апрель, год за годом, одни и те же рейсы, одни и те же суммы, сведённые в столбик аккуратной рукой экономиста с красным дипломом.
Он смотрел на эти столбики на экране и понимал, как много она увидела. Девочка размотала за месяц то, что он прятал годами. Без единой ошибки. Если эта табличка ляжет кому надо на стол, ему конец.
Руслан Аркадьевич сложил листы обратно, ровно, лист к листу, как было. Задвинул ящик, повернул дубликат. Папка осталась на месте. Пусть лежит. Когда Самойлова станет растратчицей, эта её табличка повернётся против неё же: вор всегда ведёт двойной счёт для себя, вот и она вела, готовила пути к отступлению. Из улики в её пользу он сделает улику против неё. Так даже лучше.
Свет в окне погас. Машина выехала за ворота, сторож пошёл досыпать в будку.
В понедельник Лена приехала раньше обычного, с пакетом в сумке и с твёрдым решением. Сегодня. Сперва шарф, потом таблица. Кирилл вернулся, его машина стояла на стоянке, на своём месте, и от одного этого у Лены отпустило между лопаток.
Она повесила куртку, включила компьютер. Не успела сесть, как заглянула Галина Петровна, с папкой подмышкой, как всегда хмурая с утра.
— Собрала? — спросила главбух тихо, прикрыв за собой дверь.
— Собрала. Дома лежит.
— Молодец. — Галина Петровна кивнула, пожевала свою мятную таблетку. — А Руслан-то наш в воскресенье тут сидел до ночи, свет жёг. Сторож сказал. Квартал у него, вишь, горит. Тридцать лет квартал закрываю, а по выходным в кабинете не ночую. — Она хмыкнула и пошла к двери. — Ну, дай бог, дай бог.
Лена кивнула и не придала этому значения. У Руслана Аркадьевича вечно что-нибудь горело.
Кабинет Кирилла был в конце коридора, дверь приоткрыта, внутри говорили двое. Лена пошла туда, но на полпути её перехватила Лада.
— Лен! Привет, хорошая моя! — Лада выскочила из-за стола, тёплая, сладкая. — Ну как мама, как выходные? Я сто раз порывалась позвонить, да думаю, дам человеку отдохнуть.
— Спасибо, Лад. Лучше маме. Слушай, Кирилл у себя? Мне на минуту.
— У себя. Только он не один, у него отец, совещаются с утра. — Лада понизила голос, доверительно. — Ты бы попозже зашла, а? Не лезь под горячую руку. Я тебе свистну, как освободится, честное слово.
Взгляд её скользнул по сумке, по краю пакета, откуда выглядывал серый край шерсти. Скользнул и вернулся к Лениному лицу, сладкий, добрый. Лада улыбнулась и села обратно за стол.
Лена вернулась к себе. Дверь в конце коридора то открывалась, то закрывалась, носили бумаги, кто-то заказывал такси на вокзал. К десяти Кирилл с отцом вышли вместе.
Леонида Стрельцова на «Меридиане» любили той любовью, какой любят хозяина, который сам когда-то таскал коробки. Невысокий, седой, в простом свитере, он остановился посреди приёмной и сказал негромко:
— Так, кто тут есть, слушайте. Я сегодня уезжаю. По филиалам, надолго, на месяц, может, и подольше. Дзержинск, Киров, дальше на восток пойду, давно собирался. — Он оглядел приёмную. — За меня остаётся Кирилл. Все вопросы к нему, как ко мне. Работаем как работали, без меня не расслабляемся.
Кто-то спросил про сроки, про какой-то отложенный груз. Леонид ответил коротко, по делу. Лена сидела и смотрела на Кирилла рядом с отцом, и видела, как на него разом легло всё: терминалы, контракты, эти филиалы, весь «Меридиан» на месяц вперёд.
«Не сегодня, — поняла она. — Сегодня мне к нему не пробиться».
Народ разошёлся по местам. Леонид ушёл к себе собирать бумаги в дорогу, Кирилл двинулся за ним. Лена встала и перехватила его в коридоре, у окна.
— Кирилл. На минуту. — Она держала пакет обеими руками. — Мне очень нужно тебе показать одну вещь. По расчётам. По «Транзиту».
Он остановился. На слове «Транзит» посмотрел на неё внимательнее, чем минуту назад.
— Транзит? — Кирилл шагнул ближе. — А что у тебя по «Транзиту»?
— Не здесь. — Лена оглянулась на приёмную, на Ладу за белым столом. — Я тебе всё разложу, у меня собрано, давно собрано. Полчаса нужно, не больше.
Кирилл хотел ответить. В кармане у него зазвонил телефон. Он глянул на экран, поморщился.
— Отец. Мне его на вокзал везти, поезд в час. — Он уже отступал к кабинету. — Лен, вечером. Я освобожусь и сам к тебе подойду, слышишь? Никуда не уезжай. По «Транзиту» — обязательно, мне самому надо с тобой про него поговорить, у меня тоже к нему вопрос.
— Шарф твой, — Лена протянула пакет.
— Потом, потом. — Он махнул рукой уже на ходу. — Вечером всё.
И ушёл за отцом.
Лена осталась у окна с пакетом в руках. Внизу разворачивалась на площадке длинная фура, пятилась по сигналу рабочего. У ворот стояло такси, ждало Леонида с чемоданом.
«Вечером так вечером, — сказала она себе. — Полдня погоды не сделают».
Вечером Кирилл не подошёл.
Лена досидела до восьми, до пустого офиса, до того, что в приёмной погасили половину ламп. Пакет с шарфом так и лежал у неё в сумке. Папку из нижнего ящика она доставать не стала, незачем: рассказать всё равно некому.
В девятом часу заглянула Лада, уже в пальто, с ключами от машины.
— Ты чего сидишь, горе моё? — Она встала в дверях, добрая, тёплая. — Кирилл Леонидович не придёт. Он отца повёз, а там у них ещё дела всплыли, замотался вконец. Просил передать: завтра.
— Передать просил? — Лена подняла голову. — Тебе?
— Ну а кому. — Лада улыбнулась. — Ты ж не отвечала, у тебя телефон, поди, в сумке. Иди домой, поздно. Завтра поговорите.
Лена собралась, выключила компьютер. Эти слова, «завтра поговорим», она в последние дни повторяла себе сама. Теперь их сказала Лада, и от другого человека они прозвучали иначе. Лена накинула куртку и не стала об этом думать. Замотался, бывает. Завтра поймает.
В тот же вечер, в большой квартире на Верхневолжской, Маргарита Аркадьевна положила трубку домашнего телефона и постояла у окна. Внизу, за откосом, лежал нижний город в огнях, чужой, заречный, рабочий. Муж только что позвонил с вокзала: сел в поезд, всё, уехал на месяц.
Она набрала Руслана.
— Уехал, — сказала она вместо приветствия. — Только что. Месяц нас никто не дёргает. — Голос у неё был ровный, домашний, будто про погоду говорила. — Запускайте ваш аудит, Руслан Аркадьевич. Вы всё ждали сигнала. Вот вам сигнал.
На том конце помолчали.
— А Кирилл? — спросил Руслан Аркадьевич. — Он теперь за старшего. Заявление через него пойдёт, без его визы я документы не подниму.
— Кирилл подпишет, — сказала Маргарита Аркадьевна. — Подпишет распоряжение о внутренней проверке, как миленький. Он хозяйский сын, у него в компании недостача, шесть нулей. Не Самойлову свою он будет визировать, а проверку. Разницу мы ему объясним потом, когда поздно станет. — Она помолчала. — Начинайте завтра, с самого утра. И поаккуратнее с Галиной, не вздумайте при ней. Старуху я в отпуск отправлю сама.
Положила трубку, задёрнула штору.
Где-то там, внизу, в заречной части, Самойлова сейчас входила в свой подъезд, поднималась к матери на чай, грела руки о чужой серый шарф и не знала, что с завтрашнего утра в «Меридиане» её начнут проверять.
И насчитают после проверки ровно столько, сколько нужно. Чтоб хватило на заявление в полицию.