Один случайный разговор в вагоне поезда перевернул жизнь Владимира Набокова. Из этого эпизода родился самый скандальный роман XX века. Но путь от замысла до публикации оказался мучительным.
«Вы, должно быть, писатель?» спросила попутчица, заметив блокнот на его коленях. Набоков поднял глаза. Женщина средних лет, в дорожном костюме песочного цвета, смотрела на него с вежливым любопытством. «Я энтомолог», ответил он, и это была правда. Наполовину. «Ловлю бабочек и иногда ловлю слова». Она рассмеялась. А потом, как это бывает между незнакомцами в поезде, начала рассказывать. Историю про свою соседку, про её дочь, про мужчину, который увёз ребёнка через три штата. И голос её дрожал.
Поезд покачивался, за окном тянулись жёлтые поля Среднего Запада, а Набоков слушал. Он не записывал. Но каждое слово ложилось в память, как бабочка на булавку, точно и неумолимо. Эта случайная встреча в вагоне произошла в конце 1940-х, когда Владимир Владимирович колесил по Америке, преподавая литературу в университетах и охотясь за редкими видами чешуекрылых.
Возможно, вы не знали, но идея романа зрела задолго до этого разговора. Ещё в 1939 году, в Париже, Набоков написал повесть на русском языке. Она называлась «Волшебник». Тридцать страниц о мужчине, одержимом девочкой. Рукопись он спрятал и почти забыл о ней. Почти.
Париж 1939 года пах бензином и тревогой. Набоковы жили бедно. Вера давала уроки, Владимир писал рецензии за гроши, а маленький Дмитрий рос в комнате, где книги занимали больше места, чем мебель. Именно тогда, в этой тесноте, появился первый набросок будущей «Лолиты». «Волшебник» был написан за несколько недель. Набоков читал его вслух небольшому кругу друзей, и реакция оказалась прохладной. Один из слушателей поморщился. Другой промолчал. Третий сказал что-то вежливое, но глаза его говорили другое. И Набоков убрал рукопись в ящик стола. Война надвигалась на Европу, семья бежала в Америку, а «Волшебник» остался лежать среди бумаг, как недоношенный замысел.
Америка встретила их равнодушно. Представьте себе: блестящий русский писатель, автор девяти романов, вынужден начинать с нуля. Английский он знал превосходно, с детства. Но писать прозу на чужом языке, это всё равно что играть на рояле в перчатках. Каждое слово требовало усилия. Он преподавал в Уэлсли-колледже, потом в Корнеллском университете. Читал лекции о Флобере, Диккенсе, Джойсе. Студенты обожали его. Высокий, с чуть надменной посадкой головы, он расхаживал по аудитории и разбирал тексты с хирургической точностью. Но по вечерам, когда Вера укладывала Дмитрия спать, Набоков садился за письменный стол. И думал о той парижской повести. Думал о разговорах, услышанных в поездах. О газетных заметках, которые собирал с маниакальной дотошностью.
В 1948 году Америку потрясла история Салли Хорнер. Одиннадцатилетнюю девочку из Нью-Джерси похитил пятидесятилетний Фрэнк Ла Салль. Он выдавал себя за её отца и возил по стране почти два года. Газеты печатали подробности, от которых холодело внутри.
Набоков вырезал эти заметки. Складывал в папку. Не из болезненного интереса, а потому что видел в этой истории нечто, чего не замечали журналисты. Механизм власти. Ловушку, в которую попадает ребёнок. И страшную обыденность зла, которое прячется за фасадом нормальной жизни. Именно тогда, после того самого разговора в поезде и после дела Салли Хорнер, разрозненные фрагменты сложились в замысел. «Волшебник» был черновиком. Теперь Набоков знал, каким должен быть роман.
Он начал писать «Лолиту» на карточках. Не в тетради, не на машинке. На библиотечных карточках размером с ладонь, которые можно перетасовывать, как колоду. Каждая сцена жила отдельно. Набоков писал не по порядку: сначала появилась сцена в гостинице «Зачарованные охотники», потом финальная встреча с повзрослевшей Долорес, а начало он дописал в последнюю очередь.
Вера знала всё. Она была первым читателем каждой карточки, каждой главы. Когда муж сомневался, она молча клала руку на стопку исписанных карточек, как будто защищая их от самого автора. А сомнения были чудовищные. Дважды Набоков пытался сжечь рукопись. Первый раз это случилось осенью 1948 года. Он вышел во двор их дома в Итаке, штат Нью-Йорк, с пачкой карточек и коробком спичек. Сухие листья шуршали под ногами, пахло дымом от соседского костра. Он чиркнул спичкой. Вера выбежала из дома. Без пальто, в домашних туфлях на тонкой подошве. Октябрьская трава была мокрой и холодной, но она не заметила.
«Не смей», сказала она. Тихо, но так, что Набоков опустил руку. Спичка догорела до пальцев.
«Ты сам потом себе не простишь», добавила Вера и забрала карточки. Унесла в дом. Спрятала.
Он злился. Потом молчал. Потом снова сел за стол.
Вторая попытка уничтожить роман произошла весной 1950 года. К тому моменту рукопись разрослась до нескольких сотен карточек. Набоков перечитал написанное и пришёл в ужас. Не от качества текста. От того, что этот текст может сделать с его репутацией. Он был профессором престижного университета. Респектабельным человеком. Отцом. И он написал роман от лица педофила, где каждая страница заставляла читателя почти сочувствовать чудовищу. Как это опубликовать? Кто это напечатает? И что скажут коллеги по кафедре? Вера снова спасла рукопись. На этот раз она не выбегала во двор. Она просто села напротив мужа и сказала: «Это лучшее, что ты написал на английском. И ты это знаешь». Набоков знал. В том-то и была проблема.
Следующие три года он дописывал роман, урывая часы между лекциями, экзаменами и летними экспедициями за бабочками. Каждое лето семья садилась в автомобиль и отправлялась через всю страну, от побережья к побережью. Вера вела машину, потому что Владимир так и не получил водительских прав. А он сидел на пассажирском сиденье с блокнотом. Мотели вдоль шоссе, придорожные закусочные, заправки с гудящими неоновыми вывесками. Всё это вошло в роман. Та самая Америка дорог и мотелей, которую Набоков увидел глазами эмигранта, стала декорацией для путешествия Гумберта и Лолиты.
Как бы вы себя чувствовали на его месте? Писать книгу, зная, что она гениальна и что она же может уничтожить всё, чего ты добился.
В 1953 году роман был закончен. Набоков начал рассылать рукопись американским издательствам. И начался кошмар. Первый отказ пришёл через неделю. Второй, через две. Потом третий, четвёртый, пятый. Редакторы были в панике. Один из них написал: «Это, бесспорно, литература высочайшего класса. Но мы не можем это печатать. Нас посадят». Другой редактор, из крупного нью-йоркского издательства, вернул рукопись с припиской: «Пусть автор спрячет это в сейф и потеряет ключ». Набоков мрачнел. Четыре крупнейших американских издательства отвергли «Лолиту». Каждый отказ был вежливым. И каждый бил наотмашь.
Тогда Вера предложила попробовать Европу. Через знакомых рукопись попала к Морису Жиродиа, владельцу парижского издательства «Олимпия Пресс». Жиродиа печатал всё, что отвергали приличные издательства: авангардную прозу, скандальные мемуары и откровенную порнографию. Странная компания для Набокова. Но Жиродиа прочёл рукопись и понял, что держит в руках шедевр. В сентябре 1955 года «Лолита» вышла двумя томиками в зелёных обложках. Тираж был скромный. Цена, пять долларов за комплект. Первые полгода книгу почти не замечали. А потом произошло то, чего никто не ожидал. В конце 1955 года британский писатель Грэм Грин назвал «Лолиту» одной из трёх лучших книг года в рождественском обзоре газеты «Санди Таймс». Это было как спичка, брошенная в сухую траву.
Редактор другой газеты, Джон Гордон, тут же объявил роман «чистейшей порнографией». Разгорелся скандал. Книгу запретили во Франции, что было иронично, учитывая, что она там и вышла. Потом запретили в Великобритании. Потом в Аргентине. А Набоков сидел в своём кабинете в Корнелле и продолжал принимать экзамены у студентов. Мир бушевал, а он ставил оценки за сочинения по Достоевскому, которого, к слову, терпеть не мог.
Только в 1958 году «Лолита» наконец вышла в Америке. Издательство «Патнэм» рискнуло. И риск окупился в первый же день: было продано больше ста тысяч экземпляров за три недели. Роман стал первой книгой после «Унесённых ветром», которая продавалась такими темпами. Деньги хлынули рекой. Набоков, который двадцать лет считал каждый доллар, вдруг стал богат. Он уволился из университета. Переехал с Верой в Швейцарию, в гранд-отель «Монтрё Палас», где они прожили до конца жизни. Шестнадцать лет в гостиничном номере. Завтраки в ресторане. Прогулки по набережной Женевского озера. И бабочки, за которыми он по-прежнему охотился каждое лето в горах.
Но вернёмся к тому разговору в поезде. Что именно сказала та женщина, чего не могла рассказать газетная хроника? Набоков никогда не раскрывал деталей. В интервью он всегда уходил от вопроса о «прототипах» и «реальных историях». Говорил, что «Лолита» началась с образа, а не с факта. С ощущения, а не с анекдота. «Первая маленькая пульсация «Лолиты» пробежала во мне в конце 1939 или начале 1940 года, в Париже», писал он в послесловии к роману. Но это была лишь часть правды. Потому что между парижским «Волшебником» и американской «Лолитой» лежала целая жизнь. Бегство через Атлантику. Новый язык. Тысячи миль американских дорог. И тот разговор в поезде, который стал мостом между замыслом и воплощением.
Эта история трогает меня не скандалом и не литературными рекордами. Она трогает тем, что дважды рукопись могла сгореть. Дважды Набоков стоял с зажжённой спичкой. И дважды Вера говорила «нет».
Мы привыкли думать о великих книгах как о чём-то неизбежном. Как будто они должны были появиться. Но «Лолита» могла не появиться. Очень легко. Достаточно было одной спички, одного порыва отчаяния, одной секунды, когда Вера замешкалась бы у двери.
А ведь сколько рукописей всё-таки сгорело? Сколько романов так и не дошли до читателя, потому что рядом не оказалось человека, который сказал бы: «Не смей. Это лучшее, что ты написал».
Набоков прожил 78 лет. Написал восемнадцать романов, сотни рассказов, перевёл «Евгения Онегина» на английский с комментарием в четыре тома. Но именно «Лолита» определила его судьбу. Именно она сделала его имя бессмертным и одновременно навсегда окутала его облаком скандала.
Он знал, что так будет. Знал с самого начала, с того момента, когда впервые записал на карточке имя Долорес Гейз. И всё равно писал.
Потому что настоящий писатель не выбирает свои книги. Книги выбирают его. А попутчица в песочном костюме давно вышла на своей станции и, скорее всего, так никогда и не узнала, что её рассказ о чужой беде стал зерном одного из величайших романов XX века.