Мальчик, который не мог бегать, не мог играть, не мог жить как обычный ребёнок. Наследник огромной империи, для которого каждый синяк мог стать последним. История, после которой невозможно остаться равнодушным. Двенадцатого августа 1904 года в Петергофе раздался пушечный залп. Триста один выстрел. Это означало одно: у императора родился сын.
Николай записал в дневнике: «Незабвенный великий день, когда милость Божия так явно посетила нас». Руки у него дрожали. Четыре дочери подряд, десять лет ожидания, и наконец наследник. Мальчик. Тот, кого вся империя ждала с таким нетерпением, что при дворе уже начинали шептаться о проклятии.
Алексей Николаевич Романов. Голубоглазый, пухлый, с рыжеватым пушком на голове. Фрейлины умилялись, гвардейцы пили за здоровье цесаревича. А мать, Александра Фёдоровна, прижимала ребёнка к груди и плакала от счастья, не подозревая, что именно этот долгожданный мальчик станет причиной её самого страшного, бесконечного, неотступного страха.
Первый тревожный знак появился через шесть недель. Из пупочной ранки пошла кровь. Не сильно, но она не останавливалась. Врачи переглядывались. Александра смотрела на них и уже всё понимала. Гемофилия. Болезнь, которую несли в себе женщины британского королевского дома. Не лечилась. Каждый ушиб мог стать смертельным, потому что кровь просто не сворачивалась. Александра приняла это как приговор. И как вызов. С того дня жизнь маленького Алексея превратилась в тюрьму из заботы. Ему нельзя было бегать. Нельзя прыгать. Нельзя играть так, как играют все мальчишки его возраста. За каждым шагом следили двое матросов, Деревенько и Нагорный, приставленные специально, чтобы подхватить цесаревича, если тот споткнётся. А он спотыкался. И падал. И плакал от боли, которую невозможно было унять.
Я читала воспоминания Пьера Жильяра, швейцарца, преподававшего Алексею французский язык. Он описывал приступы с медицинской точностью и человеческой болью одновременно. Мальчик лежал в кровати, подтянув ноги к животу. Суставы распухали, наполняясь кровью изнутри. Температура поднималась. Он кричал часами, не стонал, не хныкал, а кричал так, что это было слышно в коридорах дворца. Александра сидела рядом. Не отходила ни на минуту.
Этот ребёнок знал о своей болезни с раннего возраста. Понимал, что он не такой, как другие. И при этом оставался весёлым, живым, невероятно обаятельным мальчиком, который любил играть в солдатиков и возиться с собакой по кличке Джой. Его сёстры, Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия, обожали младшего брата. Баловали, опекали, развлекали во время болезней. Когда Алексей не мог ходить, его носили на руках. Когда не мог сидеть, укладывали на диван и читали вслух. Вся семья вращалась вокруг этого хрупкого мальчика, словно вокруг солнца, которое в любой момент может погаснуть.
Сколько раз Алексей оказывался на пороге смерти? Точно подсчитать невозможно. Серьёзных кризисов было минимум четыре или пять. Каждый раз врачи разводили руками. Каждый раз Александра молилась. И каждый раз, в самый тяжёлый момент, появлялся он. Григорий Распутин.
Сибирский странник с тяжёлым взглядом и немытыми руками. Человек, которого ненавидел весь двор, которого презирала аристократия, о котором ходили самые чудовищные слухи. Но этот же человек действительно помогал мальчику. Как именно? Этого никто до сих пор не объяснил. Одни говорят: гипноз. Другие: внушение, снижающее стресс и тем самым уменьшающее кровотечение. Кто-то просто пожимает плечами. Но факт остаётся фактом: когда Распутин приходил к постели Алексея или даже просто присылал телеграмму, мальчику становилось лучше.
Самый страшный кризис случился в 1912 году, в Спале, во время охоты. Алексею было восемь. Он неудачно прыгнул в лодку и ударился. Началось внутреннее кровотечение в паховой области. Мальчик кричал не переставая. Ноги подтянулись к животу и не разгибались. Температура поднялась под сорок. Врачи дали понять, что надежды почти нет. Александра отправила телеграмму Распутину в Покровское. Ответ пришёл быстро: «Болезнь не опасна. Не давайте врачам слишком мучить его». На следующий день кровотечение остановилось. Совпадение? Может быть. Но попробуйте объяснить это матери, которая двое суток слушала крики своего умирающего сына. С того момента Распутин стал для Александры не просто целителем. Он стал святым, человеком, посланным Богом. И любой, кто пытался убрать его из жизни царской семьи, автоматически становился врагом. Потому что убрать Распутина означало, по её логике, убить Алексея. А мальчик рос. Вопреки болезни, вопреки всем прогнозам.
На фотографиях тех лет вы видите красивого ребёнка с большими серыми глазами и немного грустной улыбкой. Он носил матросский костюмчик, белый, с синим воротником. Позировал то с отцом, то с сёстрами, то с любимым спаниелем. На некоторых снимках Алексей в инвалидном кресле, но улыбается так, будто ничего страшного не происходит.
Жильяр вспоминал, что цесаревич был по-настоящему добрым. Не по-царски снисходительным, а именно добрым, по-детски, искренне. Однажды мальчик услышал, как солдат жалуется на голод. И отнёс ему свой завтрак. Ему было семь лет. При этом характер у Алексея формировался непростой. Он мог быть упрямым, капризным, иногда резким с прислугой. Мать потакала ему во всём, потому что не могла отказать ребёнку, который так много страдал. Отец пытался воспитывать строже, но и у Николая не всегда хватало на это твёрдости. Алексей знал, что он наследник престола. Знал, что однажды станет императором. По свидетельствам очевидцев, он относился к этому удивительно серьёзно для своего возраста. Он говорил: «Когда я буду царём, не будет бедных и несчастных». Ему было десять.
В 1914 году началась война. Алексею исполнилось десять. Николай уехал в Ставку, в Могилёв, и через какое-то время забрал сына с собой. Для мальчика это стало счастьем. Настоящим, ослепительным. Он носил солдатскую форму. Ходил по окопам. Разговаривал с ранеными. Получил Георгиевскую медаль, и на фотографии видно, как он гордится ей, как любой мальчишка гордился бы первой наградой в жизни. Солдаты любили цесаревича. Он был простым с ними, без чванства и высокомерия. Один офицер вспоминал потом: «Наследник подошёл к нашему костру и попросил попробовать каши. Ел из общего котелка. Сказал: вкусно. И сел рядом, как обычный мальчик».
Но война шла. И вместе с ней нарастало то, что было уже невозможно остановить. Февраль 1917 года. Революция. Николай отрёкся от престола за себя и за Алексея. Почему за сына тоже? Потому что понимал: больного ребёнка нельзя оставить одного на троне. Без родительской защиты он не выживет, ни физически, ни политически. Когда Алексей узнал, что отец больше не император, он спросил: «А кто же тогда будет царём?» Никто ему не ответил. Потом был Тобольск. А потом Екатеринбург. Дом инженера Ипатьева, обнесённый высоким забором. Окна, замазанные известью, чтобы нельзя было выглянуть наружу.
Алексею шёл четырнадцатый год. Он снова тяжело болел. Не мог ходить. Отец носил его на руках по лестницам. Николай к тому времени постарел, казалось, на двадцать лет: седой, осунувшийся, с потухшим взглядом. Но сына по-прежнему нёс бережно, прижимая к себе. Что они знали о том, что ждёт? Скорее всего, подозревали. Александра записывала в дневнике тревожные сны. Николай был непривычно молчалив. Сёстры пытались сохранять видимость нормальной жизни: ставили домашние спектакли, читали, занимались рукоделием.
А Алексей играл с Джоем. Собаку разрешили взять с собой. Маленькое утешение в доме, который давно стал тюрьмой. Комендант Яков Юровский вспоминал позже, что мальчик держался достойно. Не жаловался. Не плакал. Только иногда просил что-нибудь почитать. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года семью разбудили и велели спуститься в подвальную комнату. Сказали: в городе неспокойно, здесь безопаснее. Николай нёс Алексея на руках. Мальчик не мог идти сам.
Принесли два стула: для Александры и для Алексея. Николай встал рядом с сыном. Положил руку ему на плечо. Всё, что случилось дальше, заняло несколько минут...
Мне трудно писать о том, что произошло в том подвале. И я не буду описывать подробности. Они есть в документах, в других моих статьях. Кому нужно, найдёт. Скажу только: Алексей был жив после первого залпа. Его добивали отдельно. Ему было тринадцать лет. Тринадцать. В этом возрасте мальчики учатся в седьмом классе. Влюбляются в одноклассниц. Спорят с родителями из-за ерунды. Мечтают о лете, о велосипеде, о приключениях.
Алексей Николаевич Романов за свои почти четырнадцать лет пережил столько боли, сколько иному не выпадает за целую жизнь. Физической боли, не метафорической. Настоящей, когда кость раздвигается изнутри, потому что кровь заполняет сустав и ей некуда деться. И при этом он улыбался на фотографиях. Играл с собакой. Делился завтраком с солдатами. Мечтал, что когда вырастет, все вокруг будут счастливы.
Почему именно его жалко больше остальных? Не потому, что другие заслуживают меньше сочувствия. А потому, что Алексей так и не получил ничего из того, что обещала ему жизнь. У него не было детства в привычном понимании. Не было юности. Не было ни одного дня без страха, что кровь снова не остановится. Его сёстры хотя бы знали, что такое молодость: балы, прогулки, влюблённости. Николай и Александра прожили долгую любовь, настоящую, взаимную. А Алексей? Он знал дворцовые коридоры, приступы боли и редкие, драгоценные дни, когда можно было выйти на улицу и просто побегать. Побегать, как обычный ребёнок.
В 2000 году Русская православная церковь канонизировала царскую семью. Алексей стал святым страстотерпцем. Его останки были идентифицированы генетической экспертизой в 2007 году вместе с останками сестры Марии.
Но мне не хочется заканчивать на канонизации и на экспертизе. Я хочу закончить на одной фотографии. Она сделана в Тобольске, зимой 1917 года, незадолго до перевода семьи в Екатеринбург. Алексей здесь ещё ничего не подозревает. Вокруг снег. Мальчик в шинели, в папахе. И он занят с отцом пилкой дров. Не для камеры, не вымученно, а просто так.
Вот его историю я не могу забыть.