— Марина, ты только не ругайся, — сказала тетя Лида в трубку таким голосом, будто уже приготовилась к выговору. — Я, может, к тебе приеду. Ненадолго.
— Что значит "может"? — спросила Марина. — Ты опять давление мерила соседским тонометром?
— Мерила. И своим мерила. Оба врут, наверное.
— Лида, ну что за разговоры? Сколько показало?
В трубке зашуршало. Тетя, видно, перекладывала бумажки, платки, очки, как всегда делала, когда хотела выиграть время.
— Да не в цифрах дело, Марин. Слабость какая-то. Ноги не держат. То кольнет где-то, то отпустит.
Марина закрыла глаза.
Вот только этого ей сейчас не хватало.
На работе сдавали квартальный отчет, дома Сергей третий день ходил молча, будто ему выдали обет тишины вместе с зарплатой. Дочь Аня, которая снимала комнату на другом конце города и училась на вечернем, отвечала на сообщения коротко: "норм", "занята", "потом". Если Марина звонила, дочь не брала. Если брала, говорила так, будто рядом стоял строгий человек и считал секунды.
А тут еще тетя Лида.
Одинокая, упрямая, деревенская. С привычкой говорить правду так, что потом полдня ходишь и ищешь, куда бы ее положить.
— Приезжай, — сказала Марина. — Чего тянуть. Запишем тебя на обследование.
— Я много места не займу.
— Да знаю я, сколько ты места займешь. Полквартиры своими узелками.
Тетя тихо хмыкнула.
— Узелки — это имущество. У тебя шкафы пустые, что ли?
Марина посмотрела на коридор, где из шкафа торчал рукав старой куртки Сергея, пакет с обувью и коробка с Аниными школьными тетрадями, которые она уже три года собиралась разобрать.
— Пустые, конечно, — улыбнулась она. — Как поле после уборки.
Через два дня Марина ехала за Лидой в деревню на машине Сергея. Снег возле трассы был серый, рыхлый, в низинах стояла вода, и дворники мазали по стеклу так жалобно, будто тоже устали жить. Марина рулила и думала, что тетя могла бы попросить кого-нибудь из соседей довезти ее до автобуса. Потом вспомнила Лидин дом с облупленной синей рамой, крыльцом, которое всегда скрипело под правой ногой и подумала, что никто там особенно не поедет.
У каждого свои дела, свои хвори, свои картошки.
Тетя вышла на крыльцо уже одетая. На голове пуховый платок, в руках клетчатая сумка, еще одна сумка у ног, сверху кастрюля, завернутая в полотенце.
— Ты кастрюлю зачем? — спросила Марина, даже не поздоровавшись толком.
— Хорошая кастрюля. У тебя все тефлоновое, а это вещь.
— Ты лечиться едешь или хозяйство переносишь?
Лида посмотрела на нее внимательно. Глаза у нее были светлые, выцветшие, но цепкие.
— Лечиться, Марин. А кастрюля лечению не мешает.
В город они ехали молча. Только на повороте Лида вдруг спросила:
— Анька к тебе часто заходит?
Марина сильнее сжала руль.
— Учится, работает. Ей некогда.
— Некогда — это когда корову доишь. А когда мать рядом живет, это другое.
— Теть Лид, давай без твоих деревенских мерок. Сейчас дети иначе живут.
— Дети всегда одинаково живут. Сначала убегают, потом плачут, что их никто не догонял.
Марина хотела ответить резко, но на трассе как раз фура пошла на обгон, из-под колес плеснуло грязью, и все стекло стало мутным. Пока дворники справились, разговор уже затух.
Дома тетя Лида заняла маленькую комнату, где раньше стоял Анин письменный стол. Марина давно собиралась сделать там себе уголок: поставить швейную машинку, достать ткани, снова шить сумки и платья, как когда-то. Даже подписалась на пару каналов с выкройками. Но вместо уголка там вырос склад: коробки, гладильная доска, старый монитор, мешок с зимними вещами.
Лида вошла, огляделась и сказала:
— Ничего. Разгребем.
— Тебе разгребать нельзя. Ты больная.
— Я не больная, я слабая. Это разные вещи.
Сергей встретил тетю вежливо, но без радости. Поставил сумки в комнату, спросил, не нужен ли чай, и ушел к телевизору. Он вообще умел уходить, не двигаясь далеко. Сидит рядом, а все равно как за дверью.
Первую неделю Марина честно занималась лечением. Прикрепила тетю к поликлинике, записала к терапевту, где как раз нашлось окно, сдала с ней назначенные анализы, свозила на УЗИ, а потом еще куда-то, куда удалось попасть по свободному талону. Тетя в поликлинике держалась важно.
— Лидия Павловна, проходите, — звали из кабинета.
— Сейчас, милочка. У меня племянница пальто держит, а у нее лицо злое. Пусть отдохнет.
Марина краснела.
— Теть Лид, ну зачем ты так?
— А что? Лицо злое. Я же не сказала, что душа.
После первых обследований врач, глядя в бумаги поверх очков, сказал, что повода срочно класть ее куда-то он не видит: наблюдаться, пить назначенное, не нервничать, нормально питаться. Все это прозвучало так обычно, что Марина даже обиделась. Она взяла отгулы, сорвалась с работы, ехала в грязь, тащила сумки, а оказалось "наблюдаться".
— Ну вот, — сказала она вечером, ставя на стол суп. — Значит, через недельку домой?
Лида дула на ложку.
— Куда ты гонишь? Я еще к кардиологу не попала.
— Ты сама вчера сказала, что не хочешь к кардиологу.
— Вчера не хотела. Сегодня подумаю.
Сергей поднял глаза от тарелки, но ничего не сказал. Марина уловила это молчание и разозлилась еще сильнее.
Аня на сообщение о приезде тети ответила только вечером: "Передавай привет".
Марина написала: "Могла бы зайти. Лида тебя спрашивает".
Ответ пришел через час: "Мам, хватит".
Марина смотрела на эти два слова, и внутри у нее что-то неприятно щелкало. "Мам, хватит". Как будто она не мать, а скандал на ножках.
— Опять Анька? — спросила Лида.
— Тебя не касается.
— Очень удобная фраза. Ею можно полсемьи потерять, пока все живы.
— Тетя Лида!
— Молчу, молчу. Ешь суп, он у тебя жидкий, но горячий.
На второй неделе тетя стала вести себя совсем странно. Утром она вставала раньше всех, гремела на кухне своей "лечебной" кастрюлей и варила кашу. Сергею клала побольше масла, Марине — меньше соли, себе — так, как придется.
— Мне на работу, я не завтракаю, — раздражалась Марина.
— Поэтому ты к обеду всех мысленно кусаешь.
— Я никого не кусаю.
— Кусаешь. Только молча.
Потом Лида разбирала маленькую комнату. Не спрашивая, но аккуратно. Коробки подписывала карандашом: "Анино", "ткань", "выбросить после спроса". Марина вечером обнаружила на стуле свою старую швейную машинку. Черную, тяжелую, с потертым чехлом.
— Ты зачем ее достала?
— Она сама просилась. Я только помогла.
— Не трогай мои вещи.
Лида села на кровать, положила ладони на колени. Пальцы у нее были узловатые, с темными точками от земли, которые уже никакое мыло не брало.
— Марина, вещи молчат, когда их бросают. Люди — не всегда.
— Ты опять про Аню?
— А про кого мне еще? Про Сергея твоего? Он у тебя сам с собой разговаривает через телевизор.
Марина неожиданно рассмеялась. Нервно, коротко. В коридоре Сергей кашлянул, видимо, услышал, но не вышел.
— Не смешно, теть Лид.
— А я и не смешу.
Потом начались звонки.
Лида просила Марину набрать Аню: "У меня телефон старый, пальцы не попадают". Марина набирала. Аня не отвечала. Лида вздыхала так, будто это ей лично не открыли дверь.
Однажды Аня все-таки взяла.
— Ба Лида? — голос у дочери стал мягче, чем с Мариной. — Вы в городе?
Марина стояла рядом и делала вид, что моет чашку.
— В городе, деточка. У твоей матери живу. Она меня лечит до полного выздоровления или до полного остервенения, что раньше наступит.
Аня засмеялась. Марина давно не слышала, как дочь смеется дома. Даже по телефону.
— Зайди, — сказала Лида. — Я пирожков куплю.
— Я не знаю…
— Не знаешь — это хорошо. Значит, еще не отказалась.
Марина выдернула чашку из воды так резко, что брызги полетели на стену.
После звонка она сказала:
— Не надо давить на Аню.
— Я не давлю. Я зову.
— Она взрослая.
— Вот именно. Взрослых тоже зовут, Марин. Их не только отчитывают.
Марина хотела сказать, что никого она не отчитывает. Что она просто переживает. Что дочь может хотя бы сообщать, где она и с кем. Что мать имеет право знать. Но в последнее время все ее разговоры с Аней и правда начинались одинаково: "Почему не позвонила?", "Опять поздно?", "Ты вообще думаешь?", "Я же тебе говорила".
Хорошие слова Марина держала где-то внутри, как праздничную скатерть. Доставать жалко, пачкается быстро.
На третьей неделе бумажки тети Лиды лежали в папке на холодильнике. По словам врача, срочного повода для паники там не было: в основном возрастное. Марина уже открыто говорила о возвращении в деревню.
— Там дом один, — объясняла она. — Соседка твоя за печкой не будет смотреть вечно.
— Печь не ребенок, потерпит.
— А козы?
— Козы не мои.
— Тетя Лида, ты зачем приехала?
Вопрос вырвался сам. Марина стояла в прихожей с сумкой через плечо, опаздывала на работу, ключи никак не находились. Лида сидела на табурете и застегивала старую кофту, хотя дома было тепло.
— Я же сказала. Слабость.
— Слабость у тебя прошла.
— У меня она умная. При тебе проходит, без тебя возвращается.
— Не шути.
Лида подняла на нее глаза.
— Иди на работу, Марин. Вечером поговорим.
Но вечером разговора не вышло. Марина задержалась, потом зашла в магазин, потом Сергей попросил купить лампочку, будто сам не мог. Вернулась злая, с мокрыми ногами, с пакетом, у которого порвалась ручка. На лестнице возле квартиры соседки Зои Петровны она услышала Лидин голос.
Дверь у Зои была приоткрыта. У них на этаже так часто делали: то картошку занесут, то соль попросят, то просто воздух выпустят, потому что батареи жарили как в бане.
— …не лечиться я приехала, Зоя, — говорила тетя Лида тихо. — Какое там лечиться. У меня, может, и болит что, но у кого в наши годы не болит? Я к Марине приехала, потому что Анька ко мне приезжала.
Марина остановилась с пакетом в руке.
У пакета медленно расходился шов, и из дырки выглядывал батон.
— Дочь ее? — спросила Зоя Петровна шепотом, но так, как шепчут все соседки: слышно до лифта.
— Она самая. Приехала в деревню осенью. Села у меня на кухне, пальто не сняла. Плакала. Говорит: "Баб Лида, мама меня не слышит. Она со мной разговаривает так, будто я все еще дневник прячу". А я хотела Марине позвонить, да что по телефону скажешь? Она бы сразу в крик: кто плакал, почему мне не сказала, что ты ей наговорила.
— Анька просила не говорить?
— Просила. Но я старуха вредная. Я не обещала молчать навсегда. Я только не знала, как к Марине подступиться. Она у нас вся в броне: работа, дом, муж молчит, дочь молчит, сама молчит громче всех. Вот я и придумала слабость.
— Ох, Лида Павловна…
— Не охай. Я, может, плохо придумала. Зато приехала.
Марина не стала слушать дальше. Ключи нашлись в боковом кармане, дверь открылась с первого раза, хотя обычно замок заедал. Она вошла, поставила пакет на пол, сняла пальто и долго стояла в прихожей.
Значит, тетя ее обманула.
Не слабость, не лечение, не обследование. Аня. Деревня. Слезы на чужой кухне.
Самое обидное было даже не то, что Лида соврала. Самое обидное — что дочь поехала плакать к тете, а не к матери. Через полгорода, через трассу, в дом с печкой и скрипучим крыльцом. К старухе, которая могла только чай налить и слушать.
А Марина, получается, не могла даже этого.
Когда Лида вернулась от Зои, Марина сидела на кухне. Свет не включила, только над плитой горела маленькая лампочка. От нее стены казались желтыми, усталыми.
— Соседка у тебя разговорчивая, — сказала Лида, закрывая дверь.
— Это ты разговорчивая.
Тетя замерла.
— Слышала?
— Достаточно.
Лида сняла платок, повесила на крючок. Делала все медленно, будто каждое движение надо было отдельно обдумать.
— Ну кричи, — сказала она наконец.
— Не хочу.
— Тогда хуже.
Марина усмехнулась, но глаза защипало.
— Зачем ты приехала, теть Лид? Мне скажи. Не Зое Петровне.
Лида села напротив. На столе лежали две ложки, крошки хлеба и квитанция за свет.
— Аня приезжала ко мне осенью, — сказала Лида. — Я тогда капусту квасила. Она вошла белая, как мука. Я сначала подумала, с парнем что. А она про тебя.
— Что про меня?
— По ее словам, ты ее любишь, но душишь. Будто любое ее слово ты переворачиваешь в проверку. Будто она уже заранее виновата, даже если просто устала.
Марина открыла рот и закрыла.
— Я мать, — сказала она глухо.
— Мать. Не следователь.
— Я за нее отвечала всю жизнь.
— А теперь она отвечает за себя. Тебе от этого непривычно, я понимаю.
Марина резко встала, налила воды, отпила и поставила стакан так сильно, что вода выплеснулась на клеенку.
— Ты приехала меня учить?
— Нет.
— А что тогда?
Лида опустила глаза на свои руки.
— Я приехала, потому что уже однажды промолчала.
В кухне стало тихо. Даже телевизор в комнате Сергея не работал. За стеной у Зои Петровны звякнула посуда, потом кто-то рассмеялся на лестнице и быстро стих.
— С кем? — спросила Марина.
— С твоей теткой Ниной. С моей сестрой.
Марина помнила Нину смутно. Та ушла из жизни давно, когда Марина была еще молодой и занятой. Маленькая Аня, работа, вечная беготня. Нина жила в другом городе, приезжала редко. В семье о ней говорили коротко: "характер тяжелый".
— Мы с Нинкой поссорились из-за ерунды, — сказала Лида. — Хотя какая ерунда, если потом всю жизнь помнишь? Она мне сказала, что я всем указываю, как жить. А я ей сказала нехорошее. Про ее мужа, про дочь, про то, что она сама виновата в своих бедах. Гордая была, язык острый. Думала, правда важнее жалости.
Лида провела пальцем по краю клеенки.
— Потом она мне писала. Не сразу. Через год. Я письмо получила и не ответила. Думаю: пусть первая нормально извинится. Потом еще одно пришло. Я опять убрала. А потом позвонили, что Нины не стало. И все. Человек ушел, а я с двумя письмами осталась, как дура с мешком камней.
Марина молчала.
— Когда Анька у меня плакала, я ее слушала и думала: "Вот опять". Две женщины стоят по разные стороны гордости и ждут, кто первый станет умнее. А умнее никто не становится, Марин. Становятся только старше.
— Почему ты мне сразу не сказала?
— Потому что ты бы не услышала. Ты бы услышала только, что дочь на тебя пожаловалась. А мне надо было, чтобы ты увидела, как вы живете. Не со слов. Своими глазами.
— И что ты увидела?
Лида вздохнула.
— Что ты устала. Что Сергей твой тоже где-то потерялся, но это ваша отдельная история. Что ты хочешь, чтобы Аня приходила домой, а сама встречаешь ее еще до прихода с претензией. Что у тебя машинка швейная под коробками, забытая.
Марина села обратно. Сил стоять больше не было.
Ей хотелось обидеться крепко, по-настоящему. Выставить тетю за дверь, сказать: "Спасибо за заботу, завтра домой". Но за обидой стояло что-то тяжелее. Потому что если Лида права, то Марина не просто ругалась с дочерью. Она день за днем строила между ними стену, а потом возмущалась, что Аня не приносит ключ.
— Она правда плакала? — спросила Марина совсем тихо.
Лида кивнула.
— Плакала. Но не от злости. От бессилия. Это разные слезы.
На следующий день Марина написала Ане не сразу. Сначала стерла три сообщения.
"Почему ты ездила к тете Лиде и мне не сказала?" — стерла.
"Нам надо поговорить" — стерла.
"Ты можешь сегодня зайти?" — тоже стерла, потому что звучало как приказ
В обед, сидя в рабочей столовой над остывшей котлетой, Марина набрала: "Аня, я узнала, что тебе было плохо. Прости, что ты не смогла прийти с этим ко мне. Я хочу тебя услышать, если ты готова".
Палец завис над кнопкой отправки.
Она отправила.
Ответ пришел через сорок минут.
"Я не знаю, что сказать".
Марина закрыла глаза. Потом написала: "Можно ничего сразу. Я могу приехать после работы. Не ругаться".
Аня ответила: "Только если правда не ругаться".
Вечером Марина поехала к дочери. Не с сумкой еды, не с пакетом претензий, не с вопросом, почему у той в комнате бардак и что за парень провожал ее в прошлый раз. Купила по дороге два пирожных, потому что руки надо было чем-то занять.
Аня открыла дверь не сразу. Стояла в растянутом свитере, волосы собраны кое-как, под глазами тени. Такая взрослая и такая маленькая одновременно, что у Марины перехватило горло.
— Привет, — сказала дочь.
— Привет.
Они сели на кухне у хозяйкиной старой тумбы. Чайник шумел, за окном проезжали машины, в комнате пахло стиральным порошком и чужими духами.
— Баб Лида тебе все рассказала? — спросила Аня.
— Не все. И не она мне должна рассказывать.
Аня насторожилась.
Марина положила ладони на стол, чтобы не начать поправлять скатерть, кружку, дочь, воздух вокруг.
— Я правда часто говорила с тобой так, будто ты виновата заранее. Я думала, что забочусь. А, наверное, просто боялась, что ты уйдешь и я стану не нужна.
Аня смотрела в кружку.
— Мам, я не ушла от тебя. Я просто… не могла каждый раз защищаться.
— Понимаю.
— Не понимаешь.
Марина хотела сказать: "Понимаю лучше тебя". Старая привычка поднялась мгновенно. Но она прикусила язык.
— Тогда объясни, — сказала она.
И Аня объясняла. Неровно, иногда зло, иногда со слезами. Что устала быть "девочкой, которая должна". Что работа ей нужна не только ради денег, а чтобы почувствовать себя отдельной. Что звонки Марины в одиннадцать вечера не про любовь, а про контроль, хотя Марина, может, и не хотела так. Что она боится приходить домой, потому что там ее встречают не радостью, а разбором полетов.
Марина слушала. Пару раз сорвалась на "я же просто", один раз все-таки сказала "в наше время", за что Аня закатила глаза. Но они не разругались.
Когда Марина уходила, Аня вдруг спросила:
— Баб Лида надолго у вас?
— Хотела отправить ее домой.
— А теперь?
Марина вздохнула.
— Теперь не знаю. Она у нас как ревизор с кастрюлей.
Аня впервые за вечер улыбнулась.
— Пусть поживет. Я к ней зайду.
— Ко мне тоже можешь.
— Посмотрим, мам.
Раньше Марина бы обиделась на это "посмотрим". Теперь только кивнула.
Дома Лида не спала. Сидела в маленькой комнате, рядом с разобранными коробками. На столе стояла швейная машинка, протертая, как новая. Рядом лежал кусок синей ткани с белыми цветами.
— Ну? — спросила тетя.
— Не нукай.
— Плохо?
— Трудно.
Марина прислонилась к косяку.
— Аня зайдет.
Лида отвела взгляд к окну, но Марина успела заметить, как у нее дрогнул подбородок.
— Вот и хорошо.
— Ты оставайся до зимы, — сказала Марина. — Дом твой проверим, с соседкой договоримся. Только больше никаких слабостей.
— А если правда прихватит?
— Тогда скажешь правду.
Лида кивнула.
— Договорились.
Через неделю Аня пришла в воскресенье. Не торжественно, без цветов и слез. Просто позвонила в домофон и сказала:
— Это я.
Сергей открыл, постоял неловко в коридоре, спросил про учебу. Аня ответила. Лида из кухни крикнула, что пирог остынет.
Марина накрывала на стол и вдруг заметила, что не командует. Не говорит Ане снять куртку именно на эту вешалку, не спрашивает с порога, почему та похудела, не делает замечание про телефон. Ей было трудно. Замечания так и прыгали на языке, как семечки на сковородке. Но она молчала.
Потом Аня сама рассказала про работу. Потом спросила у Марины про машинку.
— Ты опять шьешь?
— Пока только пыль сдуваю.
— Мне бы шоппер. Красивый, не магазинный.
Марина посмотрела на дочь. Та сказала это просто, но в этих словах было больше, чем просьба о сумке.
— Сошью, — сказала Марина. — Только цвет сама выберешь.
Лида сидела у окна, пила чай из блюдца и делала вид, что ничего особенного не происходит.
Поздно вечером, когда Аня ушла, Марина зашла к тете в комнату. Лида уже легла, но не спала.
— Теть Лид.
— М-м?
— Спасибо.
— За что?
— За слабость твою хитрую.
Лида фыркнула в подушку.
— Не благодари раньше времени. Я еще шкаф в прихожей не разобрала.
Марина улыбнулась.