Наталья взяла капучино не потому, что ей очень хотелось кофе. Просто на улице шел противный дождь и идти туда абсолютно не ххотелось.
В кафе пахло корицей и чем-то сладким, будто где-то рядом только что разрезали тёплый яблочный пирог. За окном по остановке ползли люди с пакетами, автобус фыркал у бордюра, а Наталья стояла у стойки.
— Капучино средний, без сахара, — крикнула девушка за кофемашиной.
Наталья вздрогнула, шагнула к стойке и почему-то посмотрела не на стакан, а за спину бариста.
Там, на металлической дверце холодильника, висел заламинированный лист формата А4. Прижат магнитом в виде круассана, смешным таким, пузатым. На верхнем углу листа расплылось коричневое пятно от сиропа. Видно, лист обычно висел для своих, но сейчас дверца холодильника была распахнута к залу. График смен.
Наталья машинально скользнула глазами по строкам. Не со зла. Просто когда женщина всю жизнь сверяет договоры, платёжки, квитанции и расписания, она уже сама не замечает, как читает всё, что висит перед носом.
«Алина Нестерова — вт/чт, вечер, до закрытия».
Сначала Наталья даже не поняла.
Алина Нестерова.
Её Алина. В те самые дни, когда, по Алиным словам, у неё были дополнительные занятия, пробные тесты, консультации, «мам, я сама разберусь». Во вторник она возвращалась почти к одиннадцати и говорила, что задержали на разборе теста. В четверг приносила в рюкзаке пустую бутылку воды и огрызалась, если Наталья спрашивала, почему так поздно.
Стакан с кофе вдруг стал горячим до боли. Наталья перехватила его другой рукой, но ладонь всё равно обожгло через картон.
Бариста заметила её взгляд. Быстро, слишком быстро, повернулась и перевернула лист обратной стороной.
— Что-то ещё? — спросила она уже другим голосом.
Наталья хотела сказать: «Да. Мне бы правду, пожалуйста. Среднюю. Без сахара». Но язык прилип к нёбу.
— Нет, спасибо, — выдавила она.
И вышла на улицу с кофе, который пить уже не могла.
Дождя уже не было, но воздух стоял сырой. У остановки женщина ругалась с мальчишкой из-за шапки, водитель маршрутки курил у двери, а Наталья стояла с папкой под мышкой и снова вспоминала строку на графике. «Алина Нестерова — вт/чт, вечер, до закрытия».
Она шла домой пешком, хотя обычно после такого дня села бы на автобус. Ноги сами несли её мимо аптечной вывески, мимо киоска с шаурмой, мимо женщины, продающей носки на раскладном столике. Она оглядывалась на вывески, на окна, на остановки и всё ждала, что ещё где-нибудь увидит Алино имя.
«Не выдумывай, — пыталась она себя остановить. — Может, другая Алина. Может, совпадение. Может, она там разово помогала».
Наталья вдруг почувствовала себя глупой. Даже не обманутой — это пришло позже, дома. А именно глупой. Как будто она стояла на школьной линейке с бантом, а все вокруг уже знали, что праздник отменили.
Два месяца назад всё выглядело совсем иначе.
На кухне, за столом с клеёнкой в мелкие лимоны, лежал конверт. Наталья сама подписала его синей ручкой: «Алина. Подготовка». Подпись получилась торжественная, почти как на открытке.
В тот вечер она пришла с работы поздно, сняла сапоги в прихожей и сразу почувствовала, что пятка опять натёрлась. Надо было купить новые ботинки ещё осенью, но осенью сначала заплатили за репетитора по русскому, потом сломалась стиральная машинка, потом у Сергея, мужа, полетела машина.
На кухне остывал чай в кружке с трещиной у ручки. Наталья открыла тетрадь, где вела расходы. Кто-то скажет — смешно, тетрадка в клеточку, двадцать первый век. А ей так было спокойнее. Когда цифры на бумаге, они хотя бы не прыгают.
«Курсы — почти 70 000. Обувь отложить. Стоматологию после аванса. Куртку Алине можно в рассрочку, если скидка».
Она долго смотрела на строчки. Потом вычеркнула «стоматологию» и поставила рядом маленький крестик, чтобы не забыть. Зуб заныл как раз в эту минуту, и Наталья прижала язык к щеке.
Сергей тогда сидел перед телевизором, щёлкал каналами и делал вид, что не слышит шуршания денег.
— Серёж, — сказала Наталья. — Может, всё-таки добавишь из премии? Там же не прихоть. Поступление.
— Наташ, премия ещё не пришла, — ответил он, не оборачиваясь. — Придёт — посмотрим.
Алина вошла на кухню в наушниках, рюкзак не сняла.
— Лин, иди сюда на минутку.
— Мам, я устала.
— Я тоже устала. Но это важно.
Алина вынула один наушник. Уже одолжение.
Наталья подвинула конверт.
— Я завтра оплачиваю курс. Полный. Там сильные преподаватели. Если будешь ходить нормально, шанс есть. Настоящий.
— Мам, ну я знаю.
— Ты не «знаю». Ты понимаешь, какие это деньги?
Алина посмотрела на конверт так, будто там лежали не деньги, а камень, который ей сейчас повесят на шею.
— Понимаю.
— Тогда давай договоримся. Без прогулов, без этих твоих «я потом посмотрю запись». Расписание мне скинешь. Пробные тесты тоже.
— Мам, я не маленькая.
— Конечно, не маленькая. Поэтому и говорю как со взрослой.
Алина тихо усмехнулась. Неприятно так, краешком губ.
— Со взрослой не говорят «скинешь мне всё расписание».
Наталья тогда вспыхнула. Она весь день простояла на ногах, выслушала начальницу, которая придиралась, по дороге купила курицу по акции и ещё думала, как бы не забыть оплатить интернет. А тут родная дочь строит из себя свободную птицу.
— Со взрослой, Алина, говорят тогда, когда взрослая сама несёт ответственность. А пока за тебя платят родители, будь добра...
— Не начинай, — перебила дочь.
После этого разговор обычно обрывался: дочь уходила, мать оставалась с недосказанным, Сергей делал телевизор громче.
Так и в тот вечер. Алина взяла яблоко из вазы, даже не помыла, и ушла.
Наталья осталась на кухне с конвертом, тетрадкой и остывшим чаем. Она ещё тогда почувствовала тревогу, но назвала её обычной материнской усталостью. Иногда Алина жила рядом, ела её суп, но будто снимала комнату в чужой квартире.
После оплаты курсов стало только хуже.
Алина перестала рассказывать, что проходили. На вопрос «как занятие?» отвечала «нормально». На вопрос «что задали?» — «мам, ты всё равно не поймёшь». Телефон клала экраном вниз. В ванную брала с собой. Иногда улыбалась переписке, а при Наталье сразу гасила экран.
Наталья не была дурой. Она понимала, что у дочери может быть своя жизнь. Подружки, симпатии, разговоры. Но одно дело — своя жизнь, другое — когда мать оплачивает дорогой курс и видит вместо благодарности спину в чёрной толстовке.
Она держалась. Правда держалась. Не лезла в телефон, не устраивала допросов, только спрашивала по вечерам:
— Ты поела?
— Угу.
— Занятие было?
— Было.
— Тест когда?
— Потом.
И уходила в ванную или в свою комнату.
После той фамилии в кафе Наталья снова и снова вспоминала эти «угу» и «потом». Вспоминала, как Алина прятала экран и как возвращалась по вторникам поздно.
Вечером Алина пришла уже ближе к одиннадцати. Наталья специально посмотрела на часы, хотя делала вид, что режет хлеб. Сергей уже спал на диване, телевизор бубнил с закрытым звуком.
— Привет, — сказала Алина.
— Привет. Как занятия?
Дочь замерла на секунду. Совсем на маленькую, но Наталья увидела.
— Нормально.
— Что проходили?
— Мам, я есть хочу.
— Я спросила, что проходили.
— Тест разбирали.
— До позднего вечера?
Алина открыла холодильник, достала контейнер и слишком громко поставила его на стол.
— Мам, ну давай не сейчас.
Наталья почувствовала, как в груди поднимается волна. Ей хотелось выложить на стол чек и крикнуть про график. Но она посмотрела на лицо дочери — бледное, усталое, с красными пятнами у носа — и почему-то промолчала.
Не из мудрости. Из страха.
Потому что если спросить прямо, назад уже не уберёшь.
На следующий день Наталья осталась дома. На работе взяла отгул — сказала, что давление. Давление и правда было, только не то, которое меряют тонометром.
Квартира днём казалась чужой. В прихожей пахло пылью, кремом для обуви и Алиными духами, сладковатыми, слишком взрослыми для той девочки, которой Наталья когда-то заплетала косички. На стуле висела дочерина куртка.
Наталья ходила мимо неё три раза.
На четвёртый остановилась.
— Не надо, — сказала она сама себе вслух.
Она взяла куртку за рукав. От ткани пахнуло молотым кофе и лимонным средством для столов. В боковом кармане лежали монеты: по десять рублей, липкие, с крошками. Ещё две мятые купюры, пятидесятка и сотня.
Потом был рюкзак.
Она знала, что нельзя. Вот знала. Руки даже вспотели от стыда. Но тревога — такая вещь, ей только щёлочку покажи, она уже влезла и сидит на твоём табурете.
В боковом кармане рюкзака нашёлся липкий пакетик сахара с логотипом того самого кафе. Между тетрадями торчала бумажка: «Подмена, чт, вечер».
Она аккуратно сложила всё обратно. Сначала неправильно положила пакетик, потом поправила. Куртку повесила так, как было. Монеты вернула. И села на пуфик в прихожей.
Вот тут пришла злость. Не красивая, не справедливая, а мутная. Из той самой тетрадки, где зуб был отложен, сапоги не куплены.
Потом пришёл стыд.
«Я роюсь в вещах дочери. Как последняя... Кто? Контролёрша? Надзирательница?»
Потом снова злость.
«А она меня не обманывает? Это нормально?»
Наталья сидела на пуфике, сжимала край халата и не могла решить, на кого злится сильнее.
К обеду она позвонила в учебный центр. Голос у администратора был вежливый, гладкий, как пластиковая папка.
— Скажите, пожалуйста, Нестерова Алина посещает занятия?
— Вы мама?
— Да. Договор на меня оформлен.
— Сейчас посмотрю, что могу сказать по вашей заявке. Да, основные занятия отмечены. По дополнительным разборам были пропуски.
— По каким дням?
— Основной курс — среда и суббота. Дополнительные разборы иногда ставят по вторникам и четвергам, чаще вечером, но они не обязательные.
Наталья поблагодарила и завершила звонок.
Получалось, Алина не совсем врала. Или совсем? Она говорила во вторник и четверг «занятия», а на самом деле в эти дни могла быть работа. Если разбор был раньше, она могла успевать. Если позже — нет. Но основные курсы шли. Значит, деньги не просто выброшены.
От этого легче не стало.
Вечером Наталья ждала.
Она даже суп разогрела. Поставила на стол хлеб, нарезала огурец, достала сметану. Всё как обычно. Только чек за курсы разгладила ладонью и прижала солонкой.
Сергей пришёл, поел и спросил:
— Ты чего такая?
— Ничего.
— Опять с Алиной?
— Сереж.
Он пожал плечами. Умел человек уходить от семейных бурь так, будто у него в кармане был личный зонт.
Алина открыла дверь вскоре после закрытия смены. Наталья услышала, как она тихо сняла обувь, как поставила рюкзак, как вздохнула. На кухню дочь вошла осторожно.
— Еда на плите, — сказала Наталья.
— Спасибо.
Алина потянулась к кастрюле, но увидела чек под солонкой. Рука остановилась.
— Что это?
— Ты знаешь.
— Мам...
— Нет, теперь я скажу. Я была в кафе рядом с центром. Видела график. «Алина Нестерова — вторник, четверг, вечер». Это ты?
Алина медленно села на табурет. Не стала отпираться, и от этого Наталье почему-то стало ещё обиднее. Значит, правда.
— Я.
— Хорошо. Уже хорошо, что не врёшь сейчас. А до этого что было?
— Мам, я хотела сказать.
— Когда? После того, как я случайно узнаю?
— Я не хотела, чтобы ты так узнала.
— А как ты хотела? Чтобы я дальше думала, что ты на разборах тестов?
— Я хожу на курсы!
— По вторникам и четвергам ты работаешь!
— Основные занятия не в эти дни, а допы не обязательные!
Наталья сухо засмеялась и тут же увидела на большом пальце дочери маленькую царапину, белую полоску. Разозлилась на себя за эту нежность. Вот ведь материнское сердце: готово ругаться, но царапину всё равно увидит.
— Я не просила тебя платить за полный курс, — сказала Алина тихо.
— Что?
— Я не просила. Ты сама решила.
Эти слова ударили сильнее, чем если бы дочь закричала.
— Я решила? А кто говорил, что хочет поступать?
— Я говорила, что попробую.
— Попробую? Алина, ты годами твердила про этот факультет.
— Потому что ты радовалась, когда я твердила!
На кухне стало тихо. Даже телевизор в комнате будто притих, хотя Сергей там листал какие-то новости.
— Да не хочу я «выбиваться»! — Алина сорвалась, и голос у неё дрогнул. — Я устала быть твоим поступлением! Понимаешь? Не Алиной, не человеком, а поступлением. Ты со мной разговариваешь только про баллы, тесты и оплату. Я домой захожу, и у меня живот сводит, потому что сейчас опять: «Что проходили? Сколько набрала? Почему телефон?»
— А как мне с тобой говорить, если ты молчишь?
Алина закрыла лицо ладонями.
— Я работаю не вместо курсов. Я работаю в свободные вечера. Два раза в неделю. Иногда подменяю девочек, если могу. Я не пью, не гуляю, не трачу деньги на ерунду.
— А на что тратишь?
— Ни на что пока. Коплю.
— На что?
Дочь молчала.
— Алина.
— Чтобы у меня были свои деньги.
— Мы тебе не даём?
— Даёте. Когда вы решаете, что мне надо.
Наталья почувствовала, как обида опять поднимается. Она ведь не жадничала. Покупала дочери всё, что могла: куртку, телефон в рассрочку, проездной, даже мелочи, которые сама себе давно не позволяла.
— Свои деньги на что? — повторила она.
— На дорогу. На портфолио. Может, на другие курсы.
— Какие другие?
Алина отвела глаза.
— Мам, я не уверена, что хочу туда, куда мы собираемся.
Вот и всё. Маленькая фраза, а будто кто-то открыл окно зимой.
Наталья села. Ноги вдруг стали ватные.
— Что значит «не уверена»?
— То и значит. Я думала, что хочу. Потом начались занятия, пробники, разговоры. И я поняла, что мне страшно не потому, что сложно. А потому, что это, может, вообще не моё.
— А что твоё?
— Не знаю, поэтому и молчала! — у Алины на глазах выступили слёзы. Не красивые киношные, а сердитые, когда человек злится на себя за то, что плачет. — Потому что ты сразу начинаешь про деньги. Я знаю, что дорого. Я не слепая. Я видела твой конверт, тетрадку, как ты сапоги клеила. Я поэтому и пошла работать. Чтобы хоть что-то самой. Чтобы не сидеть у тебя на шее и не делать вид, что всё решено.
Наталья хотела ответить резко, но не смогла.
Она вдруг вспомнила, как в двадцать лет сама хотела поступать на технолога кондитерского производства. Смешно сейчас звучит, а тогда она мечтала печь торты не для праздников родственников, а по-настоящему: с кремом, ягодами и заказами. Мать её тогда сказала: «Наташа, хватит дурить. Иди на экономический, там работа надёжная». Наталья пошла. Не то чтобы жизнь пропала. Муж, дочь, квартира, отпуск в Анапе. Но иногда, когда в магазине она проходила мимо красивых форм для выпечки, внутри что-то тихо чесалось.
Она столько лет не вспоминала об этом. А тут вспомнила. Очень некстати.
— Почему ты не сказала? — спросила она уже тише.
— Потому что ты бы расстроилась.
— Я сейчас не расстроилась, по-твоему?
— Сейчас ты злишься. Это проще.
Ну вот за это Наталья чуть не дала бы дочери по лбу салфеткой. Умная стала, взрослая. И ведь права, зараза такая.
— Алина, я нашла у тебя в рюкзаке сахар и бумажку про смену, — сказала Наталья.
Дочь резко подняла голову.
— Ты лазила в моих вещах?
— Да.
Признание вышло глухим.
— Отлично.
— Я не горжусь.
— Но залезла.
— Залезла.
Они смотрели друг на друга через стол. Между ними лежали чек за курсы, солонка и нож для хлеба.
— Я тебе врала, — сказала Алина наконец.
— Да.
— И ты мне не доверяешь.
— После этого?
— До этого тоже.
Наталья не ответила.
Потому что до этого тоже.
Ссора не закончилась объятиями. Алина ушла в комнату, Наталья домыла кастрюлю так яростно, что отскребла не только крупу, но и, кажется, кусочек эмали. Сергей спросил из комнаты, будет ли чай. Наталья сказала: «Сам налей». Он налил.
Ночью она не спала.
Лежала рядом с мужем, слушала, как за стеной дочь тихо ходит по комнате. Скрипнула дверца шкафа, потом стул. Потом стало тихо.
Наталья думала о деньгах. О курсе. О том, что нельзя бросать на полпути. О том, что Алина ещё девчонка и сама не понимает, какой шанс может упустить. А потом о том, что сама Наталья в сорок семь тоже не всегда понимает, чего хочет, кроме тишины вечером и чтобы никто не трогал.
Утром Алина ушла рано. На столе осталась кружка с недопитым чаем и кусочек хлеба. Наталья проводила взглядом закрывшуюся дверь и вдруг почувствовала не победу, не правоту, а пустоту.
В комнате дочери она оказалась не сразу. Сначала зашла только открыть форточку. Так себе оправдание, конечно. Но на этот раз она не рылась. Просто на краю письменного стола лежала тетрадь, раскрытая пополам.
Наталья хотела отвернуться. Честно хотела.
Но увидела своё имя.
Не имя даже, а строчку: «не просить у мамы».
На развороте были колонки, написанные Алиным мелким почерком: «курсы», «проезд», «портфолио», «еда», «не просить у мамы». Рядом карандашом — расчёты. Сколько смен в месяц, сколько чаевых примерно, сколько останется, если покупать проездной.
Под тетрадью торчала листовка другого направления. Не того факультета, о котором они говорили последний год. Дизайн пространства и интерьеров. Аккуратно сложена пополам, будто Алина и сама боялась развернуть свою мысль полностью.
Рядом лежал бейдж: «Алина». Без фамилии.
Наталья села на край кровати.
Дочь не убегала в кафе от учёбы. Она пыталась построить запасной выход. Кривой, усталый, с запахом кофе и лимонного средства, но свой.
Вечером разговора не получилось. Алина пришла молча, поела молча, ушла к себе. Наталья тоже не стала трогать. В квартире было тихо, и Наталья весь вечер прислушивалась к звукам за дверью дочериной комнаты.
На следующий день был четверг. Смена.
Наталья весь день на работе перекладывала бумаги с места на место. Начальница спросила, где договор, и Наталья впервые за много лет ответила не сразу. Коллега Галя шепнула:
— Наташ, ты сегодня как не своя.
— Дома кое-что.
— Муж?
— Дочь.
Галя понимающе цокнула языком. У неё был сын двадцати двух лет, который однажды бросил техникум и пошёл работать к установщикам окон. Галя тогда месяц ходила с лицом вдовы, а теперь хвасталась, что сын сам купил ей новый телефон.
— С детьми, — сказала она, — главное не дергать за верёвку, когда она уже натянута. Порвётся — потом узлы всю жизнь видны.
Наталья хотела возразить, но промолчала. Умные советы раздражают сильнее всего, когда попадают в больное место.
После работы она не поехала домой. Купила в магазине хлеб, молоко и почему-то маленький пирог с вишней. Потом дошла до того самого кафе.
За стеклом было тепло, светло, люди сидели с ноутбуками, кто-то смеялся у окна. Алина стояла за стойкой в чёрном фартуке. Волосы собраны, лицо сосредоточенное. Она ловко ставила стакан под кофемашину, протирала стол, улыбалась пожилому мужчине, который долго выбирал между чаем и американо.
Наталья смотрела и не узнавала дочь.
Не потому, что та стала чужой. Наоборот. Она впервые увидела её отдельно от себя. Не школьницу, не поступление, не строку расходов в тетрадке. Девушку, которая устала, но держится. Которая умеет разговаривать с людьми. Которая может заработать свои первые мятые сотни и не потратить их на ерунду.
Алина заметила мать не сразу. Потом подняла глаза, замерла. На лице мелькнуло: «Ну всё, пришла проверять».
Наталья вошла.
— Добрый вечер, — сказала она, сама удивившись своему голосу.
— Мам...
— Мне чай.
Девушка рядом с Алиной прыснула, но тут же отвернулась. Алина налила чай в бумажный стакан. Руки у неё чуть дрожали.
— Я скоро заканчиваю, — сказала она тихо.
— Я подожду.
Наталья села у окна. Чай был так себе, честно говоря. Вода водой. Но она пила маленькими глотками и смотрела, как дочь работает. Как считает сдачу, как говорит «осторожно, горячо», как наклоняется поднять упавшую салфетку.
После закрытия Алина сняла бейдж и положила его рядом с остывшим стаканом.
— Ты пришла ругаться? — спросила она.
— Нет.
— Проверять?
Наталья помолчала.
— Наверное, сначала хотела. А потом увидела, как ты работаешь.
— И что?
— И поняла, что ты не бездельничаешь.
Алина усмехнулась, но уже без прежней колючести.
— Спасибо за доверие.
— Заслужила, — сказала Наталья. — Эту шпильку я заслужила.
Они вышли из кафе вместе. На улице пахло мокрым асфальтом. Алина несла рюкзак на одном плече, второй рукой держала пакет с двумя булочками.
— После закрытия скидка, — пояснила она. — Одну тебе взяла. С корицей.
Наталья чуть не заплакала из-за этой булочки.
— Спасибо.
Они дошли до остановки. Автобуса не было.
— Я видела тетрадь, — сказала Наталья.
Алина резко повернулась.
— Мам!
— Она лежала открытая. Я не должна была читать. Но увидела. Прости.
— Ты опять...
— Да. Я опять перешла границу. Я учусь, Лин. Плохо, поздно, но учусь.
Дочь молчала, уставившись на дорогу.
— Почему дизайн? — спросила Наталья.
— Не знаю, как объяснить. Мне нравится придумывать пространства. Кафе, комнаты, витрины. Чтобы людям было удобно и красиво. Я думала, это глупость.
— Почему глупость?
— Потому что ты всегда говорила: нужна нормальная профессия.
Наталья вздохнула.
— Я говорила, потому что боялась. Я и сейчас боюсь. Нормальная профессия — это ведь не про счастье, а про то, чтобы холодильник был не пустой.
— Я понимаю.
— Не уверена. Я сама иногда только сейчас понимаю.
Автобус всё не шёл. Ветер трепал Алинин шарф, она пыталась заправить конец под куртку, но руки были заняты. Наталья поправила шарф сама. Дочь не отстранилась.
— Курсы бросать нельзя, — сказала Наталья.
Алина напряглась.
— Мам...
— Дослушай. Не потому, что я так решила и поставила печать. А потому, что деньги уже внесены, и знания лишними не будут. Давай так: ты ходишь на основные занятия до пробного экзамена. На дополнительные только если сама считаешь нужным и если они не накладываются на смену. Работу оставляешь, но не больше двух смен в неделю, иначе свалишься. А про другое направление мы узнаем нормально: куда ведёт консультация, какие сроки и сколько это будет стоить. И отдельно — что нужно для портфолио и документов. Не тайком. Вместе.
Алина смотрела на неё настороженно.
— Ты правда готова?
— Я не сказала, что мне легко. Я сказала — вместе узнаем.
— А если я выберу не то, что ты хотела?
Наталья хотела ответить сразу: «Главное, чтобы тебе было хорошо». Красивая фраза, правильная. Но не совсем честная.
— Тогда я буду привыкать, — сказала она. — Возможно, ворчать. Но постараюсь не ломать тебе жизнь ради своего спокойствия.
Алина отвернулась. Плечи у неё дрогнули.
— Я не хотела тебя обманывать.
— Хотела защитить себя.
— И тебя тоже. Я видела, как ты считаешь деньги. Мне казалось, если скажу, что сомневаюсь, ты... ну, не знаю. Развалишься.
— А я думала, если перестану всё контролировать, развалишься ты.
Они обе тихо засмеялись. Не весело, а так, от усталости.
Автобус подошёл битком. Они не сели, пошли пешком до следующей остановки. Наталья взяла у Алины рюкзак.
— Мам, он тяжёлый.
— Я заметила.
— Дай, я сама.
— Дай мне пять минут побыть полезной не через оплату курсов.
Алина ничего не ответила. Только пакет с булочками переложила в другую руку и пошла рядом.
Дома Сергей удивился, увидев их вместе.
— Вы чего пешком?
— Гуляли, — сказала Наталья.
Он посмотрел на мартовскую грязь на ботинках, на Алинин фартук, торчащий из рюкзака, на пакет с булочками. Мог бы спросить, мог бы начать своё мужское «я же говорил» или «ну вы даёте». Но, к его чести, только поставил чайник.
— Чай будете?
— Будем, — сказала Алина.
На кухне они разрезали пирог с вишней и съели булочки со скидкой. Пирог крошился, вишня вытекала на блюдце, Сергей искал чистые ложки и ворчал, что в этом доме всё куда-то девается. Обычный вечер. Только Наталья впервые за долгое время не спросила дочь: «Как занятия?»
Она спросила:
— Во сколько тебе завтра вставать?
Алина подняла глаза.
— В восемь. У меня курс в десять.
— Разбудить?
— Я поставлю будильник.
— Хорошо.
Через неделю Наталья с Алиной вместе съездили на консультацию по тому самому новому направлению, про которое была листовка. Не переводиться сразу и не бросать оплаченный курс, а просто понять, что там с портфолио, сроками и подготовкой. Наталье там многое не понравилось: и цены, и туманные перспективы, и девушка-администратор с таким бодрым голосом, будто жизнь — это рекламный буклет. Но она молчала почти всё время. Это уже был подвиг.
Алина продолжила ходить на основные курсы. Две смены в кафе оставила. Дополнительные разборы выбирала сама и иногда даже рассказывала дома, что было трудным. Не подробно, но рассказывала.