— Оксан, только спокойно, — сказала Лариса в трубку.
Оксана в тот момент стояла в прихожей отцовской квартиры и смотрела на мужские тапки у порога.
Не отцовские.
Отцовские тапки были коричневые, старые, с продавленной пяткой, они всегда стояли носами к стене, потому что папа почему-то считал, что так аккуратнее. А эти были серые, новые, мягкие, с белой полоской по краю.
На крючке висела мужская темно-синяя куртка. Большая. С широкими плечами. Под ней сиротливо торчала отцовская клетчатая кепка, которую он надевал в поликлинику и на рынок.
Оксана подняла телефон к уху крепче.
— Ларис, я спрашиваю. Кто живет в папиной квартире?
На том конце замолчали.
И вот это молчание было хуже любой ссоры. Лариса всегда умела говорить. С детства. Оправдаться перед учительницей, выпросить у отца новые сапоги, убедить маму, что двойка по химии - это почти научный конфликт с педагогом. А тут тишина. Только где-то рядом с ней звякнула ложка о кружку.
— Ты зачем туда поехала без меня? — наконец спросила сестра.
— Папа попросил папку с документами. Для санатория. Сказал, в направлении список вложен. Ты сама сказала: ключи под ковриком, бери быстро и уезжай.
— Ну вот и бери папку.
— Лариса.
Оксана произнесла ее имя спокойно. Даже слишком спокойно. Так говорят женщины, у которых внутри уже пошла трещина, но снаружи еще держится штукатурка.
— Кто здесь живет?
Из кухни донесся мужской голос:
— Лар, где у вас соль?
Оксана закрыла глаза.
Соль у них всегда стояла в верхнем шкафчике слева от плиты, в банке из-под кофе. Мама туда пересыпала соль еще тогда, когда была рядом, а отец потом ничего не менял, будто каждая банка была не банкой, а маленькой подпоркой, на которой держался дом.
— Я сейчас приеду, — сказала Лариса.
— Не надо, — ответила Оксана. — Я уже здесь.
Она прошла на кухню.
Мужчина стоял у плиты в серой футболке и мешал что-то на сковородке. На вид лет пятьдесят, может, чуть меньше. Крупный, с короткими волосами, лицо обычное, не злое и не доброе. Из тех лиц, которые в автобусе забудешь через две остановки. В отцовской кухне он был настолько чужим, что Оксане захотелось сразу выключить газ.
Он обернулся.
— Ой. Здравствуйте. Вы Оксана, да? Лариса говорила.
Вот и все. Лариса говорила.
Оксана невольно посмотрела на стол. На папином месте, у окна, лежал чужой телефон. Рядом кружка с надписью "Лучший рыбак", хотя папа рыбалку терпеть не мог и однажды сказал, что сидеть с удочкой может только человек, который в жизни уже все понял или совсем ничего не понял. На подоконнике стоял мамин фикус, но его отодвинули, чтобы поставить банку с растворимым кофе.
— Где папка? — спросила Оксана.
Мужчина замялся.
— Какая папка?
— С документами отца.
— А-а. Лариса вроде в шкаф перекладывала. Я точно не знаю.
Он сказал это с неловкой вежливостью. Но именно от этой вежливости Оксану передернуло. Чужой человек в отцовской квартире не знал, где лежат документы хозяина, зато уже спрашивал соль.
— Не трогайте сковородку, — сказала она.
— В смысле?
— В прямом. Не трогайте пока ничего.
Он поднял руки, будто она поймала его не у плиты, а у сейфа. Сковородка зашипела, лук начал темнеть. Оксана выключила газ и пошла в комнату.
Комната отца была не разгромлена, нет. Даже наоборот. Слишком аккуратна. Вот это и било сильнее всего.
Старое кресло, где отец читал газету, отодвинули к стене. На его месте стояла раскладная сушилка с мужскими футболками. На спинке кровати лежало новое покрывало, серое, гладкое, явно не отцовское. На тумбочке не было ни очков, ни маленького радиоприемника, который отец включал по утрам. Вместо них — зарядка, какие-то чеки, тюбик крема для бритья.
Папины вещи не выбросили. Их просто убрали.
Оксана открыла шкаф. На нижней полке стояла та самая зеленая папка с завязками. Рядом были сложены папины рубашки. Не как он складывал — рукав к рукаву, по-армейски, хотя в армии он служил давно и вспоминал ее только за праздничным столом. Рубашки были скомканы, будто их быстро освобождали с плечиков.
Она взяла папку и вдруг села на край кровати.
Ноги стали ватные.
Три недели она, Оксана, ездила в больницу через день. Везла отцу творог, чистые майки, зарядку для кнопочного телефона, который он называл "этой шайтан-коробкой". Улыбалась, когда он спрашивал:
— А Лариска чего не заходит? С работы не отпускают?
И она отвечала:
— Пап, у нее там завал. Она звонила, переживает.
А отец хмурился:
— Скажи ей, пусть себя не загоняет. Сашка-то помогает?
Сашка был мужем Ларисы. Теперь, как говорила сама Лариса, они разошлись. Официальных бумажек Оксана не видела, да и тогда думала не о бумажках, а о том, как не ранить отца лишним разговором.
Оксана каждый раз придумывала что-то ровное, без острых углов:
— Помогает, пап. Все нормально.
Сначала она правда верила, что делает правильно.
Отец попал в больницу внезапно. Утром еще ругался по телефону, что в подъезде кто-то опять оставил рекламные листовки на батарее, а к вечеру Оксана сидела на жестком стуле в коридоре, слушала шаги медсестер и держала Ларису за плечо. Лариса тогда плакала некрасиво, по-настоящему: нос красный, тушь под глазами, руки дрожат.
— Только не говори ему про развод, — шептала она. — Он не выдержит. Оксан, ну пожалуйста. Потом скажем. Когда окрепнет.
— Ты с Сашей точно все? — спросила Оксана.
— Все. Давно все. Но папе сейчас нельзя.
Оксана не спорила: боялась за отца.
В замке повернулся ключ.
Лариса вошла быстро, раскрасневшаяся от мороза, хотя на улице был всего конец сентября, тот сырой, противный холод, когда пальто еще рано, а в ветровке уже дрожишь. Она увидела Оксану на кровати с папкой в руках, потом мужчину на кухне, потом снова Оксану.
— Валера, выйди, пожалуйста, — сказала она.
Мужчина посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но передумал.
— Я во двор. Покурю.
— Только недолго.
Вот это "недолго" прозвучало почти хозяйски. Оксана даже усмехнулась. Невесело.
Дверь закрылась.
Лариса сняла куртку и бросила на стул.
— Ну давай. Говори.
— Что говорить?
— Все, что ты сейчас накопила. Ты же любишь молчать, а потом как выдашь.
Оксана посмотрела на сестру и вдруг увидела не взрослую женщину сорока трех лет, а ту самую Лариску, которая в детстве разбила мамину сахарницу, спрятала осколки за батарею и два дня ходила с видом оскорбленной невинности. Только тогда это было смешно. Почти.
— Ты привела мужчину в папину квартиру, пока папа в больнице.
— Я не привела. Мы временно здесь.
— Это называется привела.
— Оксана, не цепляйся к словам.
— А к чему цепляться? К его тапкам? К крему для бритья на папиной тумбочке? К тому, что папины рубашки скомканы в шкафу?
Лариса дернула плечом.
— Я убрала, чтобы не пылились.
— Он жив, Лариса.
Сестра побледнела.
— Не говори так.
— А как говорить? Со стороны выглядит так, будто квартира уже освободилась.
Лариса подошла к окну и стала теребить край занавески. Занавески были мамины, с мелкими голубыми цветами. Оксана помнила, как мать гладила их на столе, брызгая водой из бутылки с дырявой крышкой. Потом в кухне пахло горячей тканью и супом.
— Ты не понимаешь, — сказала Лариса тише. — Ты всегда была правильная. У тебя муж, дом, работа, все по полочкам. А у меня что? Мы с Сашей разошлись еще весной. Он просто ушел. Сказал, что устал. Жилье мы тогда снимали, денег едва хватало. Я к папе вернулась, потому что некуда было. А Валера... он нормальный. Он рядом оказался. Мне тоже жить хочется.
Оксана устало потерла лоб.
— Жить хочется всем. Папе тоже.
— Я что, выгоняю его?
— У меня от этого ощущение, что да.
— Не преувеличивай.
— Тогда почему его вещи убраны?
Лариса молчала.
— Почему Валера спрашивает, где соль, как у себя дома?
— Потому что он готовит! Господи, Оксана, ну ты слышишь себя? Мужик лук пожарил, и ты уже суд устроила.
— Не лук меня волнует.
— А что? Что я не сижу у больничной койки? Я три месяца жила как в болоте. Саша ушел, папа заболел, ты звонишь и командуешь: то купи, это отвези, туда сходи. А мне кто поможет?
Оксана подняла глаза.
— Я тебе помогала.
— Ты помогала папе. И себе, чтобы чувствовать себя хорошей.
Оксана действительно привыкла быть хорошей. Старшая дочь. Та, которая вовремя приходит. Та, которая помнит, какие таблетки отец пьет утром, а какие вечером. Та, которая звонит в ЖЭК, если у папы батарея шумит. Та, которая на семейных праздниках садится между отцом и Ларисой, чтобы они не сцепились из-за политики, цен на картошку или Ларисиной "неустроенности".
— Ты сказала, что все случилось перед больницей, — произнесла Оксана. — Что ты сама не в себе, что надо немного времени. Я поверила.
Лариса отвернулась.
— Ну не перед больницей.
— Когда?
— Весной.
— Весной?
Оксана даже не сразу поняла слово. Сейчас был сентябрь. Почти октябрь.
— То есть все эти месяцы папа иногда спрашивал про Сашу, а ты уходила от ответа?
— Я не врала. Я уходила от ответа.
— Очень удобная разница.
Лариса резко повернулась.
— А что мне надо было сделать? Прибежать к нему и сказать: "Папа, твоя младшая дочь опять все испортила, муж ушел, денег нет, жить негде"? Он бы сначала молчал, потом полез бы к Саше разговаривать, потом ругался бы со мной. Ты папу знаешь. Он добрый, но у него же язык как наждак.
Оксана знала: отец бывал резким, но чужим в своем доме не был.
— Расставание — твое дело, — сказала Оксана. — С кем жить — тоже твое. Но квартира папина.
— Я его дочь.
— И что?
— Я не чужая. Я не про документы говорю, Оксан. Я про то, что имею право хотя бы попроситься здесь пожить.
— Попроситься — да. Устраивать новую жизнь так, будто папа не вернется, — нет.
Лариса фыркнула, но глаза у нее заблестели.
— Вот. Началось. Ты всегда так. Сначала поможешь, потом выставишь счет. Такая вся справедливая. А я плохая. Я эгоистка. Я, значит, должна была сойти с ума одна в этой квартире, где каждая чашка напоминает про маму, где папа командует даже из больницы, где Саша до сих пор звонит только из-за каких-то своих коробок.
— Валера давно с тобой?
— При чем тут это?
— Давно?
— С июля.
Оксана кивнула. В июле отец еще был дома. В июле он сам поливал цветы, сам ходил за хлебом и жаловался, что Лариса поздно приходит. Значит, история была не такая, как ей рассказывали.
— Он ночевал здесь до папиной больницы?
Лариса сжала губы.
— Не твое дело.
— Папа знал?
— Нет.
Ответ был короткий. Честный, наверное, впервые за весь разговор.
Оксана встала. Папка оказалась тяжелой, хотя в ней лежали всего-то бумаги, старые справки, копии, какие-то квитанции.
— Я забираю документы. Завтра поеду к папе.
— Стой. — Лариса шагнула к ней. — Оксан, подожди. Я поэтому и приехала. Надо решить нормально.
— Что решить?
— Папу выпишут не завтра же.
— Врач вчера в ординаторской сказал, на следующей неделе могут отпустить, если состояние останется стабильным.
— Вот. Ему нельзя сюда сразу.
Оксана медленно повернулась.
— Почему?
— Ну ты сама видишь. Тут... не готово.
— Не готово к чему? К хозяину квартиры?
Лариса вспыхнула.
— Не передергивай! Ему нужен уход. Ты ближе к поликлинике живешь. У тебя лифт нормальный, муж дома по вечерам. Можно же на пару недель его к тебе. А мы тут разберемся, переставим обратно, я поговорю с Валерой...
— То есть ты хочешь, чтобы я сказала папе: "Поедем ко мне", а сама за это время будешь думать, как вернуть его вещи на места?
— Я хочу, чтобы никто не орал и не падал с давлением!
— Не решай за него только потому, что мы боимся его давления.
Лариса подошла совсем близко. От нее пахло холодом, духами и нервами.
— Да ты не понимаешь, что я на краю. Я не могу обратно в пустоту. Валера меня любит. Он не обязан мотаться по съемным углам из-за того, что папа не принимает никаких перемен.
— А папа обязан из больницы ехать к старшей дочери, потому что младшая решила устроить личную жизнь в его комнате?
— Это не его комната, это квартира! Я там, между прочим, тоже выросла.
Оксана вдруг вспомнила, как они с Ларисой спали в этой самой комнате на раскладном диване. Оксана у стены, Лариса с краю, потому что ночью вставала пить воду. Мама утром открывала дверь и говорила: "Девочки, подъем, школа сама к вам не придет". Отец на кухне гремел чайником. В прихожей сушились валенки после горки.
Да, Лариса здесь выросла.
— Ларис, — сказала Оксана уже тише. — Я не против твоего счастья. Честно. Разошлась — значит, так вышло. Нашла человека — ну дай Бог, чтобы хороший. Но нельзя делать вид, что папа мешает тебе просто потому, что он еще жив и собирается домой.
Сестра вздрогнула, будто Оксана ее ударила.
— Какая ты жестокая.
— Может быть.
— Мама бы так не сказала.
Оксана усмехнулась.
— Мама бы уже три раза заставила Валеру вынести мусор, потом напоила бы чаем, а потом так посмотрела, что он сам бы снял квартиру к вечеру.
Лариса неожиданно хлюпнула носом. Почти засмеялась и почти заплакала. Мама у них была маленькая, круглая, тихая, но взгляд у нее действительно был такой, что даже отец в споре начинал искать, куда деть руки.
На секунду между сестрами стало не так холодно.
Потом в замке снова щелкнул ключ, и Валера осторожно заглянул в прихожую.
— Мне зайти или еще погулять?
Оксана посмотрела на него. Он явно чувствовал себя лишним и одновременно не собирался исчезать совсем. В руках у него был пакет из магазина. Батон, молоко, яблоки.
Вот так и занимают чужое место: не с криком, не с дракой, а батоном и молоком.
— Зайдите, — сказала Оксана.
Лариса дернулась.
— Оксан...
— Зайдите, Валерий. Раз уж вы здесь бываете как дома, поговорим при вас.
Мужчина поставил пакет на пол.
— Я здесь не живу. То есть... временно. Лариса сказала, что отец пока в больнице, ей одной тяжело.
— Вы знали, что отец не знает о вас?
Он помолчал.
— Знал.
— Знали, что его вещи убрали из комнаты?
— Я не убирал.
— Я не спрашиваю, кто руками перекладывал рубашки.
Валера вздохнул. Вид у него был не нахальный, скорее уставший.
— Я сниму комнату, если надо, — сказал Валера. — Не надо скандала.
Лариса резко повернулась к нему.
— Комнату? Ты серьезно?
— Лар, ну а что? Твой отец вернется.
— А я куда?
— Со мной.
— В комнату?
Он развел руками.
— Пока так.
Лариса посмотрела на него так, будто он ее предал.
— Отлично, — горько сказала она. — Все решили за меня. Сестра, мужчина, отец, которого тут даже нет.
— Лариса, — устало произнесла Оксана. — Нельзя решать за всех.
Она пошла к выходу. В прихожей снова увидела серые тапки. Хотелось пнуть их ногой, но Оксана удержалась.
— Завтра я скажу папе, что вы с Сашей разошлись, — сказала она, надевая ботинки.
— Не смей.
— Скажу спокойно. Без Валеры. Без подробностей. Только то, что он имеет право знать.
— Он тебя возненавидит.
— Может быть.
— Он скажет, что мы обе его обманывали.
Оксана замерла.
Вот это было правдой.
И правды этой она боялась сильнее Ларисиных криков. Потому что отец мог посмотреть своими серыми, упрямыми глазами и спросить: "Ты-то зачем, Оксанка?" И что она ответит? Что берегла? Что поверила? Что устала быть между ними? Все это звучало бы слабо.
Но продолжать было еще слабее.
— Значит, скажет, — ответила она.
В больницу Оксана приехала на следующий день после работы. В автобусе было душно, окна запотели, кто-то вез рассаду в пластиковом ведре, хотя какая рассада в сентябре — одному дачнику известно. Оксана держала на коленях зеленую папку и пакет с продуктами. Муж Сергей утром сказал:
— Может, я с тобой?
— Не надо.
— Оксан, ты всю ночь не спала.
— Поэтому и не надо. Я и на тебя сорвусь за компанию.
Сергей промолчал, только налил ей чай в термокружку. У них с ним за двадцать два года брака всякое было. И ссоры, и молчание спиной к спине, и месяц, когда разговаривали почти одними списками покупок.
Отец сидел на кровати у окна и пытался сложить больничное полотенце так, чтобы оно не свисало с тумбочки. На нем была синяя пижамная кофта, которую Оксана купила в ближайшем магазине, потому что домашний халат Лариса "не нашла". Теперь Оксана понимала почему: домашний халат, наверное, тоже куда-нибудь убрали.
— О, явилась, — сказал отец. — А я уж думал, забыла старика.
— Забудешь тебя. Ты даже медсестрам покоя не даешь.
— А чего они градусник суют холодный? Я им что, подопытный?
Сосед по палате хмыкнул.
Оксана разложила творожники в контейнере, достала салфетки. Руки у нее двигались сами: открыть, поставить, поправить ложку. Лишь бы не начинать.
— Пап, документы принесла.
— Молодец. Лариска нашла?
— Я сама съездила.
— А она чего?
Вот оно.
Оксана села на край стула. Стул был железный, холодный, и от этого холода она вдруг собралась. Как будто тело сказало: хватит плавать, становись на дно.
— Пап, мне надо тебе кое-что сказать.
Отец перестал жевать.
— Что с квартирой?
У Оксаны дрогнуло сердце.
— Почему сразу с квартирой?
— Потому что ты лицо сделала, как в тот раз, когда трубу прорвало, а ты говорила: "Пап, только спокойно". С квартирой что?
— Квартира на месте.
— Уже легче.
Она вдохнула.
— Лариса с Сашей разошлись. Она называла это разводом, но документов я не видела.
Отец смотрел на нее долго. Не охнул, не схватился за сердце, не устроил сцену, которой так боялась Лариса. Просто положил недоеденный творожник обратно в контейнер.
— Когда?
— По ее словам, весной.
— А мне сейчас говоришь?
— Да.
— Почему?
Оксана посмотрела на свои руки. На пальце обручальное кольцо с царапиной, которую она получила, когда чистила рыбу на даче. Смешная мелочь, а помнит.
— Сначала Лариса просила не говорить. Потом ты попал в больницу. Я подумала, что правда может подождать. Что тебе надо восстановиться.
— А теперь что изменилось?
Оксана могла бы сказать про Валеру. Про тапки. Про сковородку. Про рубашки в шкафу. Но отец лежал в больнице, и превращать его койку в семейный базар было нельзя. Она обещала себе сказать правду без унижения.
— Теперь я поняла, что мы не бережем тебя, а решаем за тебя. Это неправильно.
Отец отвернулся к окну. За окном был больничный двор: мокрый асфальт, две рябины, женщина в халате разговаривала по телефону и курила, пряча сигарету в ладони. Обычная осень. Никакой музыки для важного разговора.
— Сашка сам ушел? — спросил отец.
— Я знаю только со слов Ларисы. Они разошлись. Подробности пусть она сама расскажет, если захочет.
— А ты?
— Что я?
— Ты знала и молчала.
Оксана кивнула.
— Знала часть. И молчала.
— Оберегала?
В его голосе не было насмешки. Только усталость.
— Думала, что оберегаю.
Отец взял салфетку, помял ее в руках.
— Вы с Лариской все как мать ваша. Та тоже думала: если мне не сказать про плохой анализ, он меньше расстроится. А я потом нашел бумажку в сумке и чуть с ума не сошел. Не от анализа. От того, что она одна это носила.
Оксана впервые за день почувствовала, как к горлу подступают слезы.
— Прости, пап.
— За что?
— За то, что молчала.
— Ладно.
— Не ладно.
— Конечно, не ладно. Но ты хоть пришла сказала. Это уже что-то.
Он снова взял творожник, но есть не стал.
— Лариса где живет?
Оксана молчала на долю секунды дольше, чем надо.
Отец заметил.
— У меня?
— Да.
— Одна?
Вот тут осторожность стала тонкой, как старая простыня. Потянешь — порвется.
— Пап, у нее есть мужчина. Я видела его вчера в квартире. По-моему, до твоего возвращения им нужно убрать его вещи и вернуть твои на место.
Отец не сказал ничего.
Вообще ничего.
Только лицо его стало старше. Не больнее, не злее, а именно старше. Будто кто-то за минуту добавил ему пять лет.
— Мои вещи трогали? — спросил он наконец.
Оксана закрыла глаза.
— Часть убрали. Не выбросили. Переложили.
— Понятно.
— Я сказала Ларисе, что так нельзя.
— Спасибо, что объяснила взрослой женщине очевидное.
Вот теперь в голосе появился наждак. Родной, папин, невыносимый.
Оксана не стала оправдываться.
— Ты хочешь, чтобы я пока забрала тебя к себе после выписки?
Отец посмотрел на нее резко.
— Это Лариса придумала?
— Она предложила. Я спрашиваю тебя.
— Домой поеду.
— Хорошо.
— Не "хорошо", а домой. Я не мешок с картошкой, чтобы меня перекладывали, где свободнее.
— Я поняла.
— Не поняла бы — не пришла.
Вечером Лариса позвонила сама.
— Ну что? Довольна?
Оксана стояла на кухне у себя дома и мыла кружку, хотя кружка была чистая. За стеной муж смотрел новости без звука. Дочь прислала короткое сообщение: "Все нормально, мам".
— Я сказала папе.
— И?
— Он поедет домой.
— Конечно. Он же у нас царь.
— Лариса.
— Что Лариса? Ты все разрушила.
— Нет. Я перестала держать ширму.
— Красиво говоришь.
— Как умею.
В трубке послышалось дыхание. Потом Лариса сказала уже тише:
— Валера ушел.
Оксана закрыла кран.
— Совсем?
— Сказал, что снимет комнату. Что я могу с ним, если хочу. Представляешь? В комнату. После всего.
Оксана прислонилась спиной к раковине. Ей стало жалко сестру. Вот ведь беда: можно злиться, можно быть правой, можно решить все твердо, а жалость все равно просачивается, как вода под дверь.
— Это лучше, чем жить у папы за его спиной.
— Ты всегда знаешь, как лучше.
— Нет. Если бы знала, мы бы не дошли до этого.
Лариса замолчала.
— Он сильно расстроился? — спросила она наконец.
— Да.
— Давление?
— Я не врач, Ларис. Он сидел, слушал. Говорил спокойно. Но ему больно.
— Мне тоже больно.
— Знаю.
— Не знаешь.
— Может, не знаю.
И опять тишина. Уже не злая.
— Что мне делать? — спросила Лариса.
Вопрос был тихий, почти детский.
Но теперь она стояла и держала мокрую кружку в руках.
— Приехать домой до выписки папы, — сказала она. — Вернуть его вещи на места. Убрать Валерины вещи. Потом поговорить с папой самой.
— Он меня выгонит.
— Не знаю.
— А если выгонит?
— Тогда будешь решать, где жить. С Валерой, одна, как угодно. Но это будет честно.
— Ты мне не поможешь?
Оксана посмотрела на свое отражение в темном кухонном окне. Уставшая женщина сорока восьми лет, волосы кое-как заколоты, под глазами тени. Очень хотелось сказать: "Помогу, конечно". Потому что мама в последние дни просила: "Не бросайте друг друга".
— Я помогу тебе перевезти вещи, если надо. Помогу искать жилье. Но врать папе больше не буду.
Лариса всхлипнула.
— Ты стала жесткая.
Через пять дней отца выписали.
Оксана приехала за ним на такси. Отец ворчал, что такси дорогое, что раньше люди ездили на автобусах и не разваливались, что пакет с лекарствами надо было положить не туда, а сюда. Она слушала и даже радовалась. Ворчит — значит, живой. Ворчит — значит, возвращается.
У подъезда их ждала Лариса.
Без макияжа, в простой куртке, с покрасневшими глазами. Рядом стояли две большие сумки из плотной ткани, одна с оторванной ручкой, перевязанной узлом.
Отец вышел из такси медленно, опираясь на трость. Посмотрел на Ларису, на сумки, на окна своей квартиры.
— Здравствуй, пап, — сказала Лариса.
— Здравствуй.
Они не обнялись сразу. В семьях после обмана объятия не всегда приходят по расписанию. Иногда сначала надо постоять на холодном асфальте, послушать, как хлопнула дверь такси, как где-то наверху лает собака, как соседка с нижнего этажа делает вид, что вытряхивает коврик, хотя уши у нее работают лучше любого домофона.
— Я вещи твои вернула, — сказала Лариса. — Как было.
Отец кивнул.
— А свои?
— Часть забрала. Остальное потом.
— Куда?
Лариса сглотнула.
— К Валере. Пока комнату сняли.
Отец посмотрел на нее долго.
— Значит, Валера.
— Да.
— Хороший?
Лариса растерялась. Она, наверное, ждала упреков, крика, чего угодно, только не этого вопроса.
— Не знаю, пап. Надеюсь.
— Надейся, но голову включай.
Оксана отвернулась, чтобы отец не увидел ее улыбку.
Поднимались они медленно. Лифт в доме был старый, дрожал, как кастрюля на плите. Отец всю дорогу молчал. Лариса держала одну сумку, Оксана пакет с лекарствами. На третьем этаже пахло кошачьим кормом и чьими-то котлетами. На четвертом кто-то выставил к двери старый табурет. Все было как всегда, и от этого у Оксаны щемило в груди.
Дверь в квартиру открыла Лариса.
В прихожей стояли отцовские коричневые тапки. Носами к стене.
Кепка висела на своем крючке. Куртки Валеры не было. В кухне на подоконнике фикус вернулся на середину, банка с растворимым кофе исчезла. На столе лежала чистая клеенка, та самая, с мелкими лимонами, которую отец купил на рынке и потом две недели гордился, что "почти даром".
Отец прошел в комнату.
Оксана задержалась в дверях.
Кресло стояло у окна. Радиоприемник на тумбочке. Очки рядом. Рубашки, видимо, снова висели в шкафу, потому что дверца была плотно закрыта.
Отец сел в кресло, провел ладонью по подлокотнику.
— Пыль, — сказал он.
Лариса бросилась к тряпке.
— Сейчас вытру.
— Не надо. Потом.
Он посмотрел на обеих дочерей.
— Чай есть?
— Есть, — быстро сказала Оксана.
— Тогда ставьте. Раз уж собрались.