Блокнот был в синюю клетку, с круглыми уголками и резинкой поверх обложки. Тамара Игнатьевна доставала его из сумки тем же движением, каким другие достают носовой платок — привычно, не глядя.
В тот вечер она открыла его прямо за новогодним столом. Пахло оливье и холодцом, хрен стоял в той самой розетке от сервиза «Мадонна», который у неё доставали раз в год.
— Сапожки Сонечке — три пятьсот, — прочитала она вслух, не отрывая глаз от страницы. — Мясо к столу — две тысячи. Я ж не для себя записываю, Мариночка. Я для порядка. Чтоб всё по-честному.
Олег сидел напротив и смотрел в тарелку. Потом встал, прибавил телевизор и сказал, что пойдёт покурит.
Я кивнула.
Первые годы я всё это принимала как помощь. Она приносила трёхлитровые банки с маринованными помидорами, ставила их на балкон ровными рядами. Забирала Соню на выходные, чтобы мы с Олегом могли выспаться. Подкидывала пару тысяч, когда у нас было совсем туго. Я была благодарна. Свекровь как свекровь — хозяйственная, въедливая, но ведь от души.
Первый раз кольнуло на новоселье. Мы тогда докопили на ремонт, перестелили полы. Народу набилась полная кухня — её сёстры, кум с женой, наши друзья. Тамара Игнатьевна обвела взглядом новый линолеум и сказала, как бы между прочим:
— Мы вам на этот линолеум двенадцать тысяч давали. Помнишь, Олежек?
Олег промычал что-то в стакан. Я улыбнулась гостям и пошла резать торт. Решила — неловко вышло, но бывает.
А потом появился блокнот.
Она вписывала цифры в него при мне. Демонстративно, медленно, послюнявив карандаш. «Перцы для фаршировки — 550». «Фарш говяжий — 450». Я делала вид, что не смотрю. Олег делал вид, что не слышит.
Как-то я попросила её посидеть с Соней — у меня выпала смена в выходной. Она поджала губы.
— Ну это уже, Марина, сверх нормы. Я ведь и так каждую неделю.
И записала. «Сидела с Соней в субботу».
Я тогда впервые подумала: внучка же, родная.
Через год за столом она подвела итог. Сидели всё те же — сёстры, кум. Она открыла блокнот на нужной странице, заранее заложенной.
— Вот за год выходит. Если всё сложить — вы мне должны тысяч сорок. Это я ещё по-божески считаю, продукты по старым ценам.
Сорок тысяч. У меня зарплата тридцать две. Я молчала. Олег молчал и катал хлебный шарик пальцами. Кум хмыкнул:
— Серьёзный у тебя, Тамара, учёт.
— А как же, — она была довольна. — Без учёта нельзя.
Я в тот вечер вымыла всю посуду, включая её сервиз, и ушла домой молча.
А весной она заболела. Давление, сердце, всё разом. Я бегала к ней через двор по три раза в день. Купила лекарства — курс на семь тысяч восемьсот, аптекарша ещё переспросила, точно ли всё надо. Надо. Привезла, разложила в коробочку с ячейками по дням.
Потом у неё в санузле потёк стояк, залило соседей снизу. Я нашла сантехника, договорилась, заплатила. Вышло двадцать три тысячи — с трубами, с плиткой, с его работой. Пахло у неё дома потом валокордином и цементом.
Блокнота она в те недели не доставала. Я уж было решила — всё, отпустило.
На майские собрались опять у нас. Та же кухня, та же скатерть в цветочек — она мне её сама когда-то подарила. Тамара Игнатьевна уже оправилась, румяная, командовала у плиты. И за столом снова достала блокнот.
— Так, что у нас за зиму накопилось…
Я смотрела на неё и ждала. Я уже знала, что будет.
— Конфеты к празднику приносила вам — двести рублей. Соне колготки…
— Тамара Игнатьевна, — сказала я тихо. — А санузел?
Она подняла глаза.
— Что санузел?
— Я за санузел заплатила. Двадцать три тысячи. И за лекарства ваши. Это в блокнот не пишется?
Она замолчала на секунду. А потом улыбнулась — снисходительно, как ребёнку.
— Ну так это ты, Марина. Это другое. Я ж вас втройне обеспечиваю — Она пролистнула страницу. — А ты вообще-то в нашу квартиру пришла с одним чемоданом, так что считай, тебе ещё повезло — записываю это отдельно.
В кухне стало слышно, как капает кран. Кум закашлялся в кулак. Олег смотрел в холодец.
Я не сказала ничего. Я встала, отнесла свою тарелку в раковину и сказала, что у меня голова. Ушла спать.
И следующие месяцы я вела тетрадь.
Обычную школьную, в сорок восемь листов, я прятала её на кухне между книгами рецептов. Я человек к бумагам приученный — в регистратуре по-другому нельзя. Записывала всё. Каждую упаковку её лекарств. Каждый раз, когда сидела с ней, мерила давление, варила бульон. Каждую банку варенья, которую отнесла в её холодильник. Сантехника — отдельной строкой. Часы. Двести с лишним часов за год набралось, я считала честно, по её же расценкам, как ночная сиделка берёт.
Олег один раз увидел тетрадь. Спросил, что это. Я сказала — рецепты. Он не стал смотреть.
Следующий Новый год. Холодец, хрен, «Мадонна», оливье. Всё то же. Все те же.
Она достала блокнот к десерту. Как часы.
— За год, значит, выходит у нас…
Я полезла в сумку и достала свою тетрадь.
— Раз уж по-честному, Тамара Игнатьевна, давайте я тоже зачитаю.
Она запнулась. Сёстры переглянулись.
Я открыла на закладке. Голос держала ровный — я не злилась, мне правда было уже всё равно, как звучит.
— Апрель, сантехник вам — двадцать три тысячи. Тот же апрель, лекарства, курс — семь тысяч восемьсот. Апрель, май — сидела с вами, когда болели, по два-три раза в день приходила, в сумме сорок один час. Варенье, компоты — за лето десять банок на ваш стол. Июль, август я возила вас в областную больницу к кардиологу четыре раза, бензин Олегов, но возила я.
Я переворачивала страницы.
— Если всё сложить, как вы любите, выходит порядка шестидесяти тысяч. И двести с лишним часов. Это я тоже по-божески считаю.
Тихо стало совсем. Только телевизор бубнил.
Тамара Игнатьевна держала свой блокнот в руках и не открывала его. Губы у неё дрожали.
— Я… я ж для порядка, — сказала она наконец. — Чтоб не забылось.
— Вот и я для порядка, — сказала я и закрыла тетрадь.
Олег поднял голову. Первый раз за все эти годы он посмотрел не в тарелку, а на мать.
— Мам, — сказал он тихо. — Убери ты этот блокнот. Хватит.
Она посмотрела на него так, будто он её ударил. Сёстры молчали. Кум разглядывал скатерть.
Она накинула резинку обратно на блокнот, убрала его в сумку. Больше за вечер не сказала ни слова. Ушла раньше всех.
Месяц она не звонила. Не заходила. Соня спрашивала, где бабушка, и я говорила — занята, приболела. Олег пару раз порывался пойти к ней, я не держала. Он возвращался хмурый, говорил — сидит, телевизор смотрит, со мной не разговаривает.
Соседка по площадке, Валентина, спросила у лифта: «А что это Тамара твоя как в воду опущенная ходит? Раньше всё с авоськами носилась, а теперь сидит на лавке одна.»
Я пожала плечами. Сказала — не знаю, давно не виделись.
А в начале весны она пришла сама. Вечером, в дверь позвонила. Я открыла — стоит без сумки. Без блокнота. В руках ничего.
— Я просто Сонечку повидать, — сказала она и смотрела куда-то мимо меня, на вешалку. — Можно?
Соня уже бежала из комнаты, обняла её за ноги. Тамара Игнатьевна наклонилась, погладила её по голове.
— Проходите, — сказала я. — Чай поставлю.
Тетрадь так и лежит у меня между книгами рецептов. Я её не выбросила. Просто больше не открываю.
Благодарим за чтение и будем рады вашей подписке на наш канал! Новые истории каждый день — искренние, без прикрас!