Ключи в замке повернулись привычно. А вот запах сразу насторожил.
Пахло чем-то чужим. Не плохим — именно чужим. Лавандовым освежителем, которого у меня отродясь не водилось, и ещё чем-то... советским. Как у бабушки на даче.
Я зашла в прихожую и остановилась.
Тумбочка для обуви стояла не у правой стены, а у левой. Зеркало переехало выше и чуть сместилось к кухне. Коврик — тот самый, серый, который я три месяца выбирала в ИКЕА — был свёрнут в трубку и прислонён к батарее.
— Мама? — позвала я.
— На кухне! — донеслось бодрое. — Иди ужинать, я котлеты сделала.
Я не пошла на кухню. Я пошла в гостиную.
Диван смотрел на меня с другого конца комнаты
Мой диван. Тот, который я притащила сюда на третьем месяце после развода, когда ещё не могла нормально спать и засыпала только под телевизор. Он стоял теперь у противоположной стены — спиной к окну, лицом к двери.
Журнальный столик исчез. Потом я нашла его в углу, где раньше стояло кресло. Кресло переехало к балкону. Стеллаж с книгами — тот, который я сама собирала, закрутив сто саморезов и поставив три синяка, — был сдвинут на полметра влево и теперь загораживал розетку.
Я стояла посреди своей квартиры и чувствовала себя гостьей.
Именно так. Гостьей в собственной квартире. Купленной в ипотеку. В одиночку. После того, как бывший муж объяснил мне, что совместно нажитое имущество при браке — это его машина и его взгляды на жизнь, а моя квартира — это «технически твоя, ну и забирай».
Я её и забрала. И пять лет платила одна. Каждый месяц. Без единого пропуска.
— Галь, ну ты идёшь? — мама выглянула из кухни, вытирая руки о полотенце с петухами. Полотенце тоже было не моё. — Котлеты стынут.
«Я просто хотела сделать лучше»
За котлетами она объясняла минут двадцать.
— Там же неудобно было, — говорила она, накладывая мне второй кусок без спроса. — Диван к окну боком — это ж продувает. Я сразу, как ты ушла, думаю: надо переставить. Стеллаж у правой стены загораживала свет, я как вошла — сразу заметила. Кресло вообще не на месте стояло, там же батарея рядом, жарко...
— Мам.
— И полку я немного подвинула, она криво висела, ты разве не замечала?
— Мам.
— Что?
Я отложила вилку.
— Ты переставила всю мебель в моей квартире, пока я была на работе.
Она посмотрела на меня с видом человека, которого незаслуженно обвиняют.
— Ну переставила. И что? Лучше же стало.
— Кому лучше?
Пауза.
— Ну... объективно лучше. Я же видела что неудобно было. Диван...
— Мне было удобно, — сказала я. — Мне там было удобно. Я так хотела.
Она поджала губы. Этот жест я знаю с детства — он означает «ты несправедлива ко мне, и я обижена, но промолчу». Молчание длилось секунды три.
— Ты всегда так. Я стараюсь, а ты...
То, что она не сказала вслух, я услышала отчётливо
Мне сорок один год.
Я юрист. Я веду чужие дела о брачных договорах и семейных "разборках".
Я знаю цену чужим границам.
Своих — не умею держать. До сих пор.
Мама приехала в пятницу вечером с двумя сумками и радостным «я только на три дня, не волнуйся». Я не волновалась. Я даже обрадовалась — мы редко видимся, она живёт в Самаре, дорога неблизкая.
В субботу утром я ушла на работу — срочная консультация, клиент нервничал из-за ипотеки в одиночку после развода, история до боли знакомая. Вернулась в семь. И вот.
За ужином она рассказывала про соседку Люду, у которой дочка «удачно вышла замуж», про погоду в Самаре, про то, что мне надо больше есть. Я слушала и думала про диван.
Про то, почему он стоял именно там, где стоял.
Потому что с того места видно угол неба за крышей соседнего дома. Маленький серый прямоугольник. Я смотрела в него долгими вечерами, когда было совсем тяжело. Когда считала платежи по ипотеке и думала, справлюсь ли. Когда не хотела ни с кем разговаривать, но и одной быть не могла.
Этот прямоугольник неба — он был мой.
Теперь его загораживала спинка дивана.
Ночью я двигала мебель обратно
Мама легла в десять.
В одиннадцать я встала, надела тапки и начала.
Диван — тяжёлый, зараза — я двигала в три приёма, упираясь коленом в подлокотник. Журнальный столик вернулся на место быстро. Кресло. Стеллаж. Полку я просто сдвинула обратно, не перевешивала.
В половине двенадцатого я включила торшер, села на диван и нашла свой кусочек неба.
Он был там. Никуда не делся.
Я выдохнула.
Мама вышла из комнаты в двенадцать — попить воды. Увидела меня. Увидела мебель. Долго смотрела.
— Ты переставила обратно, — сказала она.
— Да.
— Ночью.
— Да.
Она помолчала. Налила воды, выпила, поставила стакан.
— Тебе не нравится, когда я что-то делаю в твоём доме.
Это не был вопрос. Это было что-то другое — почти открытие.
— Мне нравится, когда ты приезжаешь, — сказала я. — Котлеты у тебя вкуснее моих. И я скучаю по тебе. Но квартира — это моя квартира. Я её выбирала. Я за неё плачу. Я в ней живу. И диван стоит там, где мне нужно.
Она смотрела на меня долго.
Потом кивнула. Один раз. Медленно.
И ушла спать.
В воскресенье утром она попросила разрешения переставить сахарницу
Серьёзно.
Пришла на кухню, где я пила кофе, взяла сахарницу и — остановилась.
— Можно я её сюда поставлю? — спросила она. — К чайнику. Так удобнее.
Я посмотрела на неё. Она смотрела на меня.
— Можно, — сказала я.
Она поставила сахарницу к чайнику. Села напротив. Мы пили кофе молча, и за окном было обычное воскресное утро — серое, тихое, с голубями на соседней крыше.
— В следующий раз приеду на пять дней, — сказала мама в какой-то момент. — Если ты не против.
— Приезжай, — сказала я.
Она уехала. Я проводила её до такси, обняла — крепко, по-настоящему. Она пахла своими духами и немного лавандой от того дурацкого освежителя, который так и остался в прихожей.
Я не выбросила его.
Поставила на полку. Рядом с ключами.
Читайте также другие истории на канале:
Ваши подписки и лайки – лучшая благодарность за интересные истории! Спасибо!