Юлия называла это «помощью». Она забирала мои банки и раздавала соседям. От своего имени, конечно. Я узнала об этом случайно.
Консервирую я с тех пор, как вышла замуж за Леву. Каждое лето одно и то же: помидоры горкой на веранде, кастрюля на плите, пар до потолка, и я в своем застиранном фартуке с кармашком. Руки к августу в мелких ожогах от крышек, ногти пахнут укропом, спина гудит так, что к вечеру не разогнуться.
Погреб к сентябрю набит до последней полки, банки в три ряда, аджика, лечо, огурцы, помидоры в собственном соку. Под двести банок за лето выходило. Ни муж, ни золовка мне не помогают, все сама.
Я ставлю маркером дату и тип прямо на жестяную крышку, а Лева посмеивается:
– Тебе бы на завод маркировщицей.
Лева у нас человек немногословный. Лицо у него такое, будто он всегда чем-то недоволен, хотя на самом деле просто привык молчать. «Ну ладно», «не начинай», «она же сестра моя» – вот, собственно, весь его словарный запас, когда дело касается Юлии.
Юлия – его младшая сестра, живет через двор от нас. Невысокая, плотная, прихрамывает на левую ногу, старая травма, по ее словам. Ходила в теплой жилетке даже летом, называла себя жуткой мерзлячкой.
Говорила с придыханием, тянула слова, сюсюкала: «баночки», «огурчики», «помидорчики». И от этого на душе было как-то неприятно, приторно.
Раздавала она банки мои не просто так. За баночки ей и кран починят, и мясо с рынка привезут, и на машине до поликлиники подбросят, и картошки мешок закинут. Целая экономика выстроилась на моих закатках.
А я… Ну а что, я молчала. Семья же.
***
В тот раз я возвращалась с огорода. Соседка Нина Петровна, которая переехала сюда недавно и еще не знала толком никого в округе, перегнулась через забор и крикнула на всю улицу:
– Эллочка! Передай Юлечке – огурчики бесподобные! У меня муж полбанки за ужин съел!
Я остановилась с ведрами. Подождала, пока уляжется.
– Нин, какие огурчики?
– Так Юля же принесла нам! Говорит, сама делала, по маминому рецепту, – Нина Петровна улыбнулась. – Золотые руки у вашей Юлечки.
Я поставила ведра на землю, постояла немного, а потом пошла домой. Мамин рецепт – это мой рецепт, мама Левы огурцы никогда не солила, она их в принципе не любила.
Вечером я позвонила Юлии:
– Юль, ты Нине Петровне банку относила? Скажи ей, что это я закатывала. А то она думает, что ты.
Юлия помолчала, потом засмеялась:
– Ой, Элла, ну какая разница! Людям приятно, мне не жалко, тебе не жалко. Не ссориться же из-за банок, правда?
Я хотела возразить. Но Лева из комнаты буркнул: «Не начинай». И я не начала.
В субботу на рынке продавщица хвалила чьи-то заготовки:
– Кто-то умеет, а кто-то только крышками хлопает. Вон женщина одна приносит – пальчики оближешь, каждая банка как с выставки.
Я стояла рядом, перебирала укроп. Подумала, может, это она про мои банки? Потом отмахнулась, купила укроп, пошла домой.
***
Осенью Вера, еще одна наша новоиспеченная соседка и Юлина подружка, праздновала день рождения. Она позвала к себе почти всех соседей, в том числе и нас. Стол был накрыт обильно, и мои банки – мои! – красовались в центре: лечо, аджика, маринованные помидоры…
– И Вера, значит, тоже думает, что это все Юлькино, – с досадой подумала я.
В разгар застолья Вера подняла бокал:
– За Юлечку! За ее золотые руки! За тебя, дорогая!
Все потянулись чокаться. Юлия порозовела, опустила глаза, вздохнула своим фирменным вздохом.
– Ну что вы, девочки, это же мелочь.
Кто-то из соседок добавил:
– Юль, ты же мне обещала баночку лечо, не забыла?
Золовка зыркнула на меня.
– Я помню, помню.
– А Димка мой посмотрит, что у тебя там с краном, да? – продолжила соседка.
– Ну да, да…
Я сидела рядом. Молчала.
Потом Вера повернулась к соседке и произнесла негромко, но я слышала каждое слово:
– Юлечка у нас мастерица, золотые руки. А вот другие, – и она с укором посмотрела на меня, – другие из магазина все носят.
Семен, муж Юлии, сидел напротив. Басистый, крупный, он обычно шумел на весь стол, но тут отвел глаза. Посмотрел в тарелку, ложку повертел и положил обратно.
Я встала из-за стола и вышла на крыльцо. Стояла, смотрела на виднеющийся вдали лес. «Из магазина»… Это обо мне. Обо мне, у которой весь август руки в ожогах. Обо мне, которая в четыре утра встает за помидорами, пока не жарко…
***
Вечером я снова позвонила Юлии:
– Больше ни одной банки тебе не дам. Все, хватит.
Юлия округлила глаза:
– Ты что, обиделась? Из-за ерунды? Элла, ну я же для людей стараюсь, не для себя же!
Лева, конечно, влез:
– Ну дай ей, она же сестра моя, не жадничай.
Когда они так объединялись, я терялась. Поэтому я промолчала и ушла в гостиную. И впервые подумала, а если просто не дать? Тут же сама себя одернула, из-за банок – скандал в семье? Глупо.
***
Следующее лето началось как обычно: помидоры, огурцы, банки, пар, фартук. Я стояла в погребе, расставляла свежие банки по полкам, когда услышала наверху Юлькин голос. Она пришла без звонка, с сумкой на колесиках.
– Эллочка, я на минутку! Мне для Верочки и для Ирины Сергеевны баночки бы, они так просили!
Она уже спускалась ко мне бодро, быстро, уверенно. Спустившись, она без разрешения начала снимать банки, приговаривая:
– Ирина Сергеевна прямо мечтает о твоем… О нашем лечо…
И тут я поняла, что все, не могу больше молчать.
– О нашем лечо? – подняла я бровь. – А почему оно, позволь спросить, наше?
Она стушевалась:
– Ну… как бы… Лева мой брат… Мы как бы семья же…
– Семья. Угу… А почему ты всем говоришь, что закатываешь сама? Почему раздаешь мои банки и говоришь, что это твое?
Юлия молчала.
– Поставь банки, – потребовала я.
– Что? – захлопала она ресницами.
– Поставь банки, говорю!
И я забрала у нее банки и вернула их на полку, потом повернулась к золовке:
– Все, лавочка закрывается. Больше ты от меня не получишь ни одной банки.
– Что-о-о? Ты серьезно?
– Серьезно. А начнешь скандалить, скажу всем, какая ты врушка.
– Ну ты даешь! Тебе что, жалко?
– Мне не жалко, мне смешно. Если бы ты хоть как-то помогала мне с закрутками, ты еще могла бы с натяжкой говорить «наше». Но ты приходишь на готовенькое и говоришь «мое». И не стыдно?
– Ну ты и зануда! – хмыкнула золовка. – Ну и подумаешь, обойдусь.
И она ушла. Брату она, конечно же, пожаловалась в этот же день.
***
Прошло две недели. От Юлии – ни звонка, ни вздоха в трубку. Обиделась. Лева молчал, не встал ни на чью сторону. Потом стал помогать на огороде, не спрашивал, просто приходил, брал лопату, копал. Молча.
От него я знаю, что Юлия попробовала закатать сама, получилось что-то мутное, крышки вздулись, выбросила…
Я надела фартук, спустилась в погреб. Расставила банки по полкам, руки пахли укропом. Спина гудела, но это была моя работа, мой погреб, мои банки.
О том разговоре я стараюсь не вспоминать. Хотя иногда и накатывает, мол, зря я так резко, все-таки не чужой человек она мне. Но разве можно было как-то иначе?