Желтый «Солярис» растряс Елену на трамвайных путях у метро «Пионерская», и оперированное правое колено сразу отозвалось тупой, глубокой болью. Водитель даже не заглушил мотор, просто выкинул из багажника ее старую брезентовую сумку прямо в жидкую августовскую грязь после затяжного ливня.
Елена стояла, навалившись всем весом на серые алюминиевые костыли с обшарпанными резиновыми наконечниками. Голые ладони проскальзывали по влажной пластмассе рукояток, пальцы быстро немели от сырого ветра.
До панели ее серого блочного дома на Малой Филевской оставалось метров двадцать. Каждое движение давалось через силу, переставить правый костыль, потом левый, протащить ногу, стараясь не сгибать сустав больше чем на девяносто градусов. Так строго-настрого велел выписной хирург в тридцать первом отделении.
Полтора месяца вне дома. Сначала две недели на жесткой госпитальной койке с вытяжением, потом месяц в реабилитационном центре в Подлипках, где пахло хвойным концентратом и вареной капустой.
Ключ в тяжелой чеканной замочной скважине повернулся с натужным скрипом. Елена толкнула плечом обитую дерматином дверь и замерла. В нос сразу ударил чужой, приторно-сладкий запах, смесь дешевого ванильного спрея для тела и сырой обуви. На линолеуме в прихожей, прямо поверх ее старого коврика в резиновый рубчик, топорщились огромные белые кроссовки с грязной тракторной подошвой.
На вешалке вместо ее легкого плаща развалилась дутая куртка цвета фуксии.
Из ее изолированной спальни, где у окна всегда стоял фикус, а на стене висел портрет родителей, донесся ритмичный глухой стук басов из телефона. Дверь приоткрылась. В коридор высунулась тонкая девчонка в серых шортах. На макушке топорщился небрежный пучок, в руке был зажат айфон, на большом пальце блестел сколотый ярко-зеленый лак.
– Ой, здрасьте... – девчонка растерянно моргнула и переступила с ноги на ногу. – А вы к кому? Ольга Дмитриевна говорила, что до декабря никого не будет. Вы из собеса?
Елена замерла, во рту мгновенно пересохло. Она опустила взгляд.
Вдоль стены проходной гостиной баррикадой выстроились шесть картонных коробок из-под бананов с синим логотипом. Из верхней коробки торчал знакомый угол ее зеленого вязаного кардигана и корешок трехтомника Паустовского. На старом диване с продавленной средней пружиной лежало куцее байковое одеяло, повернутое потрепанным краем к двери.
***
В подъезде хлопнула тяжелая дверь лифта. Через секунду в прихожую ввалилась Ольга, дыша уличным холодом и резко пахнув сырым мясным фаршем из пластиковых пакетов «Пятерочки». На ее легком плаще блестели капли недавнего ливня.
– Ленка! Ну надо же, аккурат к обеду! – Ольга с ходу ткнула холодным носом Елену в щеку, одновременно протискиваясь мимо ее костылей и вываливая пакеты прямо на тумбочку для обуви. – Так, Алина, деточка, закрой дверь, поучи там пока свое. Нам поговорить надо.
Студентка шмыгнула назад в спальню, щелкнув шпингалетом. Ольга, не снимая туфель, прошла на кухню и загремела чайником.
– Только не начинай, Лен, не делай это лицо, – заговорила Ольга быстро, глуша звуки улицы за окном. – Полтора месяца комната пустая стояла, отопление крутит, квитанции вон какие приходят. Алина – девочка из хорошей семьи, дочка Верки с моей работы, тихая, зубрит целыми днями. Она за три месяца вперед отдала! А у моей Ксюхи в МГСУ хвост по сопромату, понимаешь ты? Пересдача платная, декан прямо сказал, либо платите, либо на отчисление. Где мне взять? Игорь на своей автобазе копейки получает, едва на страховку да бензин хватает. А ты все равно одна, мужа нет, детей нет, неужели родной племяннице помочь трудно?
– Поживешь пока тут, на диване в гостиной. Тебе все равно с твоей ногой ходить тяжело, а тут до туалета три шага, телик под боком.
Елена тяжело опустилась на край коробки с книгами. Картон жалобно прогнулся.
– Оля... – голос у нее был хриплый, чужой. – А Муська где?
Ольга замерла с заварочным чайником в руке, спиной к сестре. Плечи ее под плащом напряглись.
– Муську я к себе забрала, на даче она пока, в пристройке. Какая тебе сейчас кошка, Лен? Наклоняться нельзя, сустав выскочит. Как ты ей лоток чистить будешь на своих палках? А кормить? Вот снимешь костыли, перейдешь на палочку, тогда и привезу твою заразу. Все, давай, раздевайся, я суп с фрикадельками привезла, погрею.
Елена смотрела на грязный ободок Ольгиного каблука, оставивший темный след на светлом линолеуме. Внутри все стянулось холодом. Рука, сжимающая ручку костыля, задрожала и металл тихо звякнул о батарею.
Она промолчала.
***
Жизнь на диване превратилась в поочередное пересчитывание блеклых полос на обоях. Каждую ночь в половине второго за стеной спальни начиналось одно и то же. Бубнил старый телевизор «Рубин», который Алина перетащила со стола ближе к кровати, звенели чайные ложки в кружках, шуршали пакеты с чипсами.
К Алине часто приходила однокурсница Таня, толстая девочка в очках, от которой пахло табачным дымом.
– Да не поставит он тебе автомат, – доносился через тонкую перегородку сочный Танин шепот. – Давай еще по кофе?
В три часа ночи на кухне включался старый холодильник «Атлант», принимаясь низко, с подвыванием вибрировать.
У Елены внутри головы гудел злой, мелкий моторчик. Жилка на правом виске стучала так сильно, что казалось, ее слышно снаружи. Кожа на оперированной ноге натягивалась, шов нестерпимо чесался под плотной тканью компрессионного чулка.
Она неловко тянулась к журнальному столику, в темноте нащупывала серый пластиковый корпус тонометра. Манжета с треском затягивалась на предплечье. Компрессор качал воздух, потом стравливал. Экран загорался мертвенно-зеленым: 170 на 100.
Елена вслепую доставала из блистера белую таблетку, клала под язык. Кислая, меловая горечь медленно растекалась во рту, вызывая тошноту.
Днем Ольга звонила со стационарного телефона со своей работы в райсобесе. На заднем плане всегда стрекотал принтер.
– Ленка, ты там не вздумай Алине замечания делать, – говорила Ольга, жуя сушку. – Девчонка и так на нервах, у них сессия скоро. Вчера Верка звонила, спрашивала, почему у дочки лицо заплаканное. Ты не будь сухарем-то, потерпи. Семья – это когда все вместе тянут, а не каждый под себя одеяло гребет. Ты суп съела? Я завтра приеду, контейнеры заберу.
Елена клала трубку на рычаг старого дискового аппарата и долго смотрела на свои пальцы. На среднем пальце осталась желтая мозоль от шариковой ручки.
След тридцати лет работы в каталоге районной библиотеки.
***
В субботу в полдень Ольга привезла три литровые банки с солеными огурцами и пластиковый контейнер с холодной тушеной капустой.
– Лен, ну что ты сидишь как сыч в этой проходной? – Ольга с грохотом выставляла банки на кухонный стол. – Окна бы помыла изнутри, что ли. Смотреть тошно, все серое.
Елене нужно было сменить повязку и выпить лекарства. Кое-как зажав костыли под мышками, она двинулась по узкому коридору в ванную. Дверь там была старая, деревянная, со стеклянным матовым окошком вверху, давно закрашенным белой масляной краской.
Елена включила воду в раковине, чтобы смыть остатки мази с пальцев. Поток воды с шипением ударил в плоское дно старой чугунной ванны. В этот момент в прихожей запел Ольгин телефон мелодией «Очи черные».
Лена выключила кран, потянулась за вафельным полотенцем и замерла. Голос Ольги за дверью звучал отчетливо, без обычного приглушения. Она стояла прямо у косяка ванной, думая, что за шумом воды ее никто не услышит.
– Ксюнь, ну хорош ныть, у меня голова уже раскалывается, – быстро и сочно говорила Ольга в трубку. – Все я утрясла. Я вторую часть денег у Верки за комнату наличными забрала. Завтра поезжай в турфирму на Краснопресненской, Танька тебе путевку распечатает. Бронируй этот отель в Мармарисе. Все включено, пятизвездочный. Полетите со своим Владиком на две недели, косточки погреешь, а то бледная как поганка...
– Да что тетка? Ну посидит на диване, не развалится. Куда она со своей титановой ножкой сдвинется из квартиры? Коробки постоят. Ты главное путевку хватай, пока чартер не отменили. Все, давай, целую.
У Елены перехватило дыхание, будто ее окунули в ледяную воду. Сердце сделало три коротких, болезненных удара и затихло, пустив горячую волну к горлу. Она посмотрела на свои руки, держащие полотенце, ногти побелели, кожа на тыльной стороне ладони натянулась, обнажив синеватые жилы.
На белой плитке у зеркала была маленькая трещина в форме паука. Лена смотрела на нее минуту, две, три, пока в ушах не перестал стоять этот Ольгин счастливый, материнский голос.
В груди будто разом оборвался тугой провод, оставив одну пустоту. Решение пришло быстро. продолжение (бесплатное)