- Здесь, папа, настоящие мастера, они научат меня летать. Я буду летать, папа!
Семен Ильич, сидевший в тот момент на больничной койке с градусником под мышкой и температурой тридцать восемь и четыре, прочитал сообщение, вздохнул и закрыл глаза.
Все случилось в обычный вторник. Вторник вообще нехороший день: ни понедельник, когда можно все списать на тяжелое начало недели, ни среда, в которой есть хоть какая-то надежда на четверг. Вторник — это день без достоинств, и именно во вторник организм Семена Ильича решил устроить забастовку.
Сначала он подумал, что это просто грипп. Потом, что это пневмония. Затем доктор в поликлинике сказала слово «поражение почек», и Семену Ильичу показалось, что это не почки поразились, а он сам ужасной, липкой, острой болью, которая скрутила его пополам.
Он слег с тем унизительным ощущением собственного бессилия, когда даже до туалета дойти уже подвиг.
Телефон он держал в руках и смотрел на номер дочери.
— Лида, — сказал он слабым голосом. — Лидочка, я заболел тяжело, очень тяжело.
На том конце провода шумел океан. В прямом смысле, слышны были волны, крики чаек и какая-то этническая музыка.
— Папа, привет, — голос Лиды был рассеянным. — Что у тебя? Опять давление?
— Почки, Лида. Доктор говорит... в общем, серьезно. Мне нужна помощь, забота.
— Паааап, — протянула Лида с интонацией, которую используют, когда хотят сказать «как ты меня достал со своими болячками». — Ты же знаешь, я сейчас не могу. У меня тут ретрит заканчивается через три недели. Это очень важный ретрит, папа. Там дают сертификат. Я потом смогу вести свои группы, понимаешь?
— Лида, я лежу один.
— А тетя Зина? Она же рядом.
— Тетя Зина не обязана, ты же дочь, да и не девочка она.
— Вот видишь, папа, ты всегда находишь отговорки. Тетя Зина бодрая женщина, рядом, а я тут, за тридевять земель... Папа, кстати, ты мне не переведешь денег? Тут у меня аренда жилья кончается, а я нашла такой домик прямо у океана, с видом на закат. Это очень важно для моей духовной практики. Без правильного вида медитация не работает.
Семен Ильич помолчал, в трубке шумел океан, кричали чайки, и кто-то радостно бил в барабан. Из больничной палаты доносилось унылое пиканье капельницы и далекий кашель соседа.
— Нет денег, Лида, — наконец сказал он. — Совсем нет. Я болею и сам не знаю, на что жить буду.
Наступила тишина. Океан, чайки и барабан, все стихло, потому что стихла Лида.
— Как это нет? — переспросила она. — Папа, ты всегда находишь, находил. Это же не для меня, для духовной практики. Я здесь несу свет.
— Солнце светит бесплатно, света от него полно. Мне хватит, а твоего света рядом я не вижу, хотя оплачиваю. Теперь денег просто нет, я болею.
— Папа, ты меня расстраиваешь, — голос Лиды стал холодным, как вода Антарктиде. — Ты эгоист, думаешь только о себеА как же мое развитие? Мое предназначение?
— Лида, я могу ум**ть, — очень тихо сказал Семен Ильич, и в этом «могу» не было ни капли драмы.
— Не говори глупостей, — отрезала дочь. — Ты всегда был крепким. Поправишься, звони. Я сейчас не могу с тобой долго говорить, позднее.
И она повесила трубку.
Семен Ильич еще долго смотрел на потолок. В палате пахло лекарствами и безнадегой. Где-то в Индии человек в белых штанах бил в барабан. Лида не перезвонила ни через час, ни через день, ни через неделю.
Зинаида Петровна, женщина, которую даже возраст не брал, потому что боялся ее языка, примчалась в больницу на следующий же день, как брата туда положили.
— Сема, ты ид*Ёт, — без приветствия заявила она, плюхая на тумбочку сумку с куриным бульоном. — Ты знаешь это? Ты когда-нибудь смотрел на себя в зеркало и говорил: «Я ид**Ёт»?
— Зина, я болен, — прошептал Семен Ильич, который выглядел как выжатый лимон, только этот лимон еще и подгнил с одного бока.
— И слава богу, что болен, — не унималась сестра. — Может, хоть сейчас до тебя дойдет! Я звонила твоей драгоценной Лидочке. Я сказала: «Лида, отец плох. Ты что, не понимаешь?» А она мне ответила…, хочешь знать, что она мне ответила?
— Не хочу, — честно сказал Семен Ильич.
— А я все равно скажу. Она сказала: «Тетя Зина, вы преувеличиваете. Папа всегда болеет. И потом, у меня билет на ретрит куплен на три недели вперед. Я не могу его потерять. Я же не железная». Слышишь, Сема? Она не железная!
— У нее там правда важный ретрит, — с удивительным смирением сказал Семен Ильич.
Зинаида Петровна так посмотрела на брата, что, если бы взгляды были материальны, Семен Ильич не дожил бы не только до вечера, но и до обеда.
— Сема, — сказала она после долгой паузы, в течение которой она, видимо, пересчитывала про себя все грехи рода человеческого. — Сейчас я буду ухаживать за тобой. Не потому, что ты этого заслуживаешь, а потому что ты мой брат и я тебя помню еще пацаном с соплями. И Коля будет помогать.
Николай, сын Зинаиды Петровны, тридцатипятилетний слесарь с лицом доброго бульдога и руками, которые могли одновременно починить унитаз и погладить кошку, появился в палате через час с новой упаковкой памперсов для взрослых и свежими фруктами.
— Здорово, дядь Семен, — сказал он, буднично, как о погоде. — Чего разлегся-то? У нас график с тобой. Я тебя сегодня в процедурную свожу, потом супчика, потом в туалет, потом телевизор. Все по плану.
Семен Ильич заплакал. Он плакал не от боли, не от страха, а от чего-то такого, что трудно описать словами. Николай, не обращая внимания на слезы, аккуратно перестелил постель, поправил подушку и сказал:
— Все, дядь Семен, не реви. Дочка твоя? Да бог с ней. У нас таких вон, в каждом дворе по три штуки ищут себя, ага. Ты давай, себя найди сначала, да свое здоровье.
Через месяц Семен Ильич выписался. Не выздоровел, а выписался. Разница огромная. Он теперь ходил с палочкой, пил каждый день таблетки и смотрел на мир с выражением человека, который только что вернулся с того света, но никаких сувениров оттуда не привез, кроме хронической усталости и обиды.
Лида звонила два раза.
Первый раз, чтобы спросить, как дела. Семен Ильич, обрадованный, начинал рассказывать про анализы, про капельницы, про то, что тетя Зина приносила куриный суп, но она перебила на середине фразы:
— Папа, это замечательно, что ты поправляешься. Слушай, а у тебя не найдется тысячи три долларов? Я нашла потрясающий курс по женскому лидерству. Это очень важно, папа, я стану лидером. Я буду вести за собой тысячи женщин.
— У меня нет и одного доллара, Лида, — сказал Семен Ильич, который только что потратил последние сбережения на лекарства, которые не входили в программу ОМС.
— Папа, — в голосе Лиды появились знакомые нотки, те самые, которые он слышал всю жизнь, нотки «ты мне обязан». — Ты что, не хочешь, чтобы я стала лидером? Ты против моего развития? Ты всегда был против, папа, не понимал никогда.
— Лида, я болел и до сих пор нездоров. Мне не до твоего лидерства.
— Ах, вечно ты со своими болезнями, — Лида даже не скрывала раздражения. — Как удобно, папа, как только я прошу о чем-то важном, ты сразу болеешь. Это манипуляция. Ты мной манипулируешь!
Семен Ильич закрыл глаза, ему вдруг стало горько, до тошноты, до рези в глазах. Это он, выходит, манипулятор. Он, который много лет тащил на себе эту девушку, который отдал ей все, от которого она требовала денег даже тогда, когда он лежал на больничной койке с температурой. И теперь он еще и манипулятор.
— Ладно, — сказал он кротко. — Извини.
— То-то же, — смягчилась Лида. — Переведешь, когда сможешь. Я позвоню.
Он деньги не перевел. Она не звонила. Семён Ильич сам набрал ее номер через три недели, но в ответ услышал короткое «абонент недоступен» и понял, что его просто заблокировали.
Второй раз она позвонила через два месяца. Семен Ильич уже почти привык к мысли, что у него нет дочери, и от этого ему полегчало, как будто у него вынули занозу, которая сидела в сердце много лет.
— Папа, привет, — голос был радостным, как будто ничего не случилось. — Слушай, у меня тут проблема, мне нужно срочно заплатить за визу, а то меня депортируют. Ты же не хочешь, чтобы меня депортировали, папа? Это же позор на всю семью.
— Сколько? — спросил Семен Ильич без всякого выражения.
— Ну... тысяч пятьдесят рублей. Можно и долларами. Папа, я знаю, у тебя есть, ты просто прячешь.
— Нет у меня, Лида. Я тебе уже говорил, что болел.
— А как же дом с участком? — спросила Лида таким тоном, будто речь шла о пустяке. — Продай все это.
Семен Ильич поперхнулся воздухом.