Семен Ильич поперхнулся воздухом.
— Продать дом? А где я буду жить?
— Чьей смерти? — тихо спросил Семен Ильич. — Моей или твоей? Потому что моя, кажется, уже не за горами, а тебя это не очень волнует.
— Папа, ты такой эгоист, — выдохнула Лида, и в этом выдохе было столько искренней обиды, что можно было подумать, будто это ей не заплатили зарплату, а не она требовала продать единственное жилье больного отца. — Я к тебе со всей душой, с любовью, а ты...
Семен Ильич повесил трубку, не стал продолжать с ней разговор в первый раз в жизни.
Через десять минут пришло сообщение:
- Ты меня больше не увидишь. Ты предатель. Ты выбрал дом вместо дочери. Я всегда это знала, прощай.
Семен Ильич прочитал, положил телефон на тумбочку и посмотрел в окно. Там, за окном, был обычный российский февраль: серый, снежный, холодный. Никакого океана, только воробьи на карнизе и Зина, которая уже шла по сугробам с сумкой, полной продуктов и праведного гнева.
— Опять она звонила? — спросила тетя Зина.
— Звонила, — кивнул Семен Ильич.
— И что?
— Хочет, чтобы я дом продал.
— Ах ты, — тетя Зина не договорила, потому что русский язык, при всем его богатстве, не имеет слов для такого уровня наглости. — Ах ты, Господи, Сема, а что ты ей сказал?
— Сказал, что нет.
— И правильно, — тетя Зина поставила вариться бульон. — А если еще раз позвонит, дай мне трубку. Я ей такое про карму расскажу, она у меня полетит с этого своего Гоа быстрее, чем ее браслеты.
— Не позвонит, — грустно сказал Семен Ильич. — Обиделась.
— Обиделась? — тетя Зина села на стул, потому что силы покинули ее от избытка чувств. — Это она обиделась? Сема, у тебя точно с головой все в порядке после болезни? Ты понимаешь, что происходит? Ты лежал, уми_рал. Она не приехала. Ты просил помощи, а она попросила денег. Ты сказал, что денег нет, она тебя заблокировала. А теперь, когда ты отказался продавать дом, ОНА обиделась? Да это клинический случай, Сема.
— Зина, не кричи, у меня голова болит.
— У тебя не голова болит, у тебя дочь - головная боль на всю оставшуюся жизнь. Но теперь, слава тебе господи, ты это наконец понял. Лучше поздно, чем когда-нибудь.
Племянник Николай, Коля, как его все звали, оказался человеком удивительной душевной организации. При том, что душевная организация его заключалась в умении закручивать гайки и жарить яичницу так, что она получалась даже вкуснее, чем у тети Зины.
Он приезжал к дяде Семену три раза в неделю: мыл полы, ходил в аптеку, менял простыни и терпеливо выслушивал бесконечные истории про то, как Лидочка в детстве любила клубнику.
— Дядя Семен, — сказал он однажды, когда они сидели на кухне и пили чай. — А ты не думал, что она никогда тебя не любила? Ты ей нужен не как отец, а как кошелек? Вот смотри, ты давал ей всё. И что в итоге? Она уехала. Ты заболел, а ей плевать. Ты просишь помощи, а она просит денег. Ты говоришь, что денег нет, она перестает звонить. Это любовь, по-твоему?
Семен Ильич долго молчал.
— А кто тогда виноват? — наконец спросил он. — Я? Я ее так воспитал?
— А кто же, — пожал плечами Коля без всякой злорадности. — Ты и воспитал. Ты из нее сделал принцессу, которая не знает слова «нет». А принцессы, они, дядя Семен, не ухаживают за больными. Принцессы ждут, что за ними будут ухаживать. Даже если тот, кто должен ухаживать, лежит пластом.
— Жестоко ты, Коля, — вздохнул Семен Ильич.
— Жизнь жестокая, дядя Семен, — Коля отхлебнул чай. — А тебе повезло, что у тебя есть мы с мамой.
Семен Ильич посмотрел на племянника. Коля был некрасив, простоват, говорил громко и не умел выбирать выражения, но он был здесь, мыл полы и покупал лекарства на свои деньги. И не просил за это ни долларов, ни домов.
— Спасибо тебе, Коля, ты... ты хороший.
— Не заморачивайся, дядя Семен, — Коля поднялся и надел куртку. — Я послезавтра приеду, мясо привезу. Будешь есть нормальную еду, а не эти... ретриты твои с рисом.
За пять лет, пока Семен Ильич медленно, но верно, учился жить заново: без усиленных переработок, без переводов на Гоа, без ночных звонков с просьбами о спасении души через материальные вливания, Лидия Семеновна приезжала три раза.
Первый раз она явилась через полтора года после болезни отца. Лида прилетела сияющая, загорелая, с новыми дредами и новым гуру, которого звали Шанти, но который, по слухам, был бывшим менеджером по продажам из Перми.
— Папа, привет! — она ворвалась в дом, как ураган, разносящий не дома, а надежды. — Я соскучилась! Ты выглядишь... ну, ничего. Староват, конечно, но это возраст.
— Здравствуй, Лида, — сказал Семен Ильич, опираясь на палочку. — Проходи. Чай будешь?
— Папа, какой чай? — Лида обвела дом оценивающим взглядом. — Ты дом, я смотрю, не продал. И зря. Цены сейчас такие... В общем, слушай. У меня проблема. Мне нужно десять тысяч долларов на очень важный проект.
— Какой проект? — устало спросил отец.
— Я открываю свой центр йоги на Гоа. Понимаешь, папа, я наконец нашла себя. Я буду учить людей дышать. Это очень востребовано.
— А деньги? — спросил Семен Ильич, хотя уже знал ответ.
— Деньги дашь ты, папа. И вообще, я же тебя не видела полтора года. Ты хоть обними меня сначала, а потом уже про деньги поговорим.
Она обняла его. Пахло от нее океаном, сандалом и той особенной смесью эгоизма и уверенности в собственной правоте, которую не выветривают даже самые сильные ветры Гоа.
Семен Ильич не дал денег, их просто не было. Кредиты брать он не собирался, Лидочка уехала ни с чем, сильно обидевшись. А Семен Иванович вздохнул и попросил колю свозить его к нотариусу, чтобы составить завещание.
Семен Ильич Собакевич ум_ер во вторник. Как и положено порядочному человеку, который всю жизнь работал на заводе «Пищевые косточки», пил чай с баранками и боялся побеспокоить дочь своими болезнями, он ушел тихо, во сне.
Тетя Зина обнаружила его утром. Он лежал на диване, укрытый пледом, который она сама ему связала к прошлому дню рождения. Рядом на тумбочке стоял недопитый стакан кефира и лежали очки. Всё выглядело так, будто хозяин просто решил немного вздремнуть перед завтраком.
— Сема, — сказала тетя Зина тихо, хотя знала, что он ее не слышит. — Сема, как же ты так, ушел и не попрощался со мной.
Она не плакала. У Зинаиды Петровны была аллергия на слезы, как только они начинали подступать, она начинала злиться, а когда злилась, находила выход своим эмоциям в уборке или иной работе. Сейчас она принялась наводить порядок в комнате брата, хотя идеальный порядок там был всегда, потому что старый инженер, оставшись один, воспитал в себе вторую профессию — профессионального одинокого чистюлю.
Звонить Лиде она не стала. Она дождалась участкового, дождалась врача, дождалась ритуального агента, который почему-то приехал быстрее всех, и только потом, когда тело Семена Ильича уже готовили к перевозке, достала телефон.
— Лида, — сказала она в трубку тем голосом, которым говорят только на похоронах, — отец твой ум_ер.
На том конце долго молчали. В трубке слышался шум океана, того самого, который за последние годы стал для Лидии Семеновны роднее, чем отчий дом.
— Когда? — наконец спросила Лида. Голос ее был странно спокоен, как у человека, который уже давно мысленно поставил галочку в графе «родители».
— Сегодня ночью, во сне.
— Во сне - это хорошо, — философски заметила Лида. — Без мучений. Тетя Зина, а как же... наследство?
Зинаида Петровна так сильно сжала телефон, что пластик жалобно хрустнул.
— Ты о чем, Лида? Отец твой умер! Ты не спросишь, как это случилось? Не спросишь, может, он мучился?
— Так я и спрашиваю, — невозмутимо ответила Лида. — Про наследство. Это же важно. А похороны и так пройдут. Вы там с Колей всё сделаете, как полагается. Вы же у нас умелые.
— Умелые, — эхом повторила тетя Зина и поняла, что если она не отключит телефон прямо сейчас, то скажет такие слова, за которые потом будет стыдно даже перед покойным братом. — Приезжай, Лида, всё узнаешь.
— Я прилечу, — пообещала Лида и добавила таким тоном, будто делала одолжение всему человечеству:
— Как только найду билеты подешевле.
Она прилетела через два месяца. Тетя Зина с Колей занимались похоронами: оформляли документы, договаривались с ритуальным залом, заказывали поминальный обед, выбирали памятник. Коля самолично перекопал могилу, потому что в ритуальной конторе за эту услугу просили столько, что Зина ахнула.