— Рассказывай, — сказала она.
— Что рассказывать? — промямлил Семен Ильич, пряча глаза в кружке с отбитой ручкой.
— Как ты вырастил маленькую королеву Елизавету в гадком исполнении. Я все знаю.
— Ничего ты не знаешь, Зина. Она хорошая девочка.
— Хорошая девочка довела твою библиотекаршу до нервного тика? Алла Борисовна мне звонила. Мы с ней на фитнес вместе ходим, между прочим. Она плакала.
— Ты знаешь Аллу? — Семен Ильич открыл рот. — То есть весь город знает, что я пытаюсь устроить личную жизнь?
— Сема, твоя дочь гениальный манипулятор. Она владеет приемами, которые НЛП-специалистам и не снились. Если бы она не была такой ленивой, она бы уже давно управляла каким-нибудь предприятием, а так она управляет тобой, твоим кошельком, твоей жизнью.
— Она рано потеряла мать, — привычно ответил Семен Ильич.
— Сема, прошло много лет! Ты посмотри, во что превратилась девушка: ей двадцать лет. Она не учится (оба раза бросила институт, потому что «преподаватели де**лы»), она не работает (работать — «удел пле_бе_ев»), она не ищет мужа (мужчины «тупые», если они ей не прислуживают). У нее есть ты, твой дом, твои нервы.
— Но она так много пережила...
— Она пережила ровно столько, сколько ты ей позволил пережить. Ты воспитал не дочь, Сема. Ты воспитал иждивенца. Знаешь, чем она занимается? Я следила за ее страницей в «Одноклассниках». Она пишет стихи.
— Стихи? — Семен Ильич даже прослезился. — Она талантлива?
— Вот одно из них: «Папа мой не человек, / Он пустой и серый век. / Если б**бу приведет — / Я уйду в подвал, как крот».
— Боже мой, — прошептал Семен Ильич. — У нее поэтический дар.
— У нее нет никакого дара, только шантажиста и иждивенца, Сема. И воспитано это с твоим отцовским чувством вины, помноженным на ее наглость и вашу совместную кухню.
В этот момент из спальни донесся звонкий голос:
— Тетя Зина, я слышу, как вы там про меня плохо говорите. Я слышала слово «наглость». Вы не смеете! Папа, зачем ты привел эту сплетницу? Я сейчас выйду и все скажу! А потом ты знаешь, что я сделаю…
— Не выходи, — в ужасе закричал Семен Ильич. — Мы ничего плохого не делаем, Зина уходит, Зина уже в пальто!
Тетя Зина медленно встала, надела пальто, взяла сумку, на прощание посмотрела на брата с той интонацией, которая громче всяких слов кричит: «Ты пропащий человек, но я тебя все равно люблю».
— Сема, через два года она выйдет замуж.
— Правда? — обрадовался Семен Ильич.
— Правда. За какого-нибудь Сашу, который будет хуже тебя, но будет бояться ее еще больше. И ты останешься один, потому что ты, брат, вырастил не дочь, а памятник собственному эгоизму. Ведь все эти годы ты боялся не ее, Сема, ты боялся остаться один. А теперь ты один, даже когда она рядом.
Дверь хлопнула. Семен Ильич остался на кухне, глядя на две кружки: свою и ушедшей сестры. Из спальни доносились звуки сериала, Лидия Семеновна смотрела любимый сериал, ощущая себя победительницей, завоевавшей Отчий трон.
В окно дул осенний ветер. Где-то в библиотеке Алла Борисовна думала о несправедливости мира.
Шли годы. Не быстро и не медленно, а так, как они обычно идут, с той равномерностью, которая успокаивает одних и сводит с ума других. Семена Ильича они сводили с ума потихоньку, без лишнего шума, как ржавчина съедает забытый в гараже велосипед.
Лидия Семеновна искала себя. Это был затяжной, дорогостоящий и крайне живописный процесс, достойный пера самого Гомера.
Сначала она искала себя в юриспруденции. Поступила на заочное, отучилась ровно одну сессию, после чего заявила:
— Папа, юристы - это циничные торгаши. Они продают правду, как колбасу. Я не могу продавать правду. У меня тонкая душевная организация.
Семен Ильич, который в тот момент как раз продавал правду своему начальнику за зарплату в сорок тысяч рублей, промолчал.
Потом была психология.
— Папа, я хочу помогать людям, стану психотерапевтом. Я так много пережила, я так тонко чувствую чужую боль.
На психологию ушло два года и сто сорок тысяч рублей, уплаченных за какой-то сомнительный онлайн-курс «Арт-терапия: рисуем мандалы и находим себя». В конце курса Лидия Семеновна нашла себя в новой сумочке из крокодиловой кожи, которую потребовала у отца в качестве награды за успешное прохождение обучения.
— Ты себе не представляешь, как сложно быть психологом, — говорила она, примеряя сумочку перед зеркалом. — Ты должен излучать, светить, а тебе бы сходить к психологу.
— Может быть, — кротко соглашался Семен Ильич. — Только денег уже не осталось на психолога.
— Ах, вечно ты с деньгами, — морщилась Лидия. — Ты меркантильный, папа.
Предназначение, однако, не спешило материализовываться. После психологии был курс ландшафтного дизайна («Я буду преображать этот серый мир!»), потом курсы копирайтинга («Я напишу роман, который потрясет основы!»), потом йога-терапия, астрология, женские практики, и, наконец, вишенка на торте - ретрит на Гоа, который должен был окончательно и бесповоротно запустить процесс самореализации.
— Папа, я еду на Гоа, — объявила Лидия Семеновна, стоя на пороге отцовского дома в позе богини, которой наступили на шлейф.
— На козла? — переспросил Семен Ильич, который стал немного тугоух. — Зачем тебе козел? Мы же вроде не в деревне.
— На Гоа, папа. Го-а. Это в Индии, место силы. Там очищается карма, все ходят в белых штанах и медитируют.
— А кто будет оплачивать штаны? — осторожно поинтересовался отец.
— Мне? — удивилась Лидия. — Ты же мой папа. Ты же меня любишь. У нормальных родителей дети ездят по миру, познают себя, а потом становятся успешными и богатыми. Или ты хочешь, чтобы я сидела в этой дыре, в этом... — она обвела рукой уютную комнату, — ...как его... токсичном пространстве?
Семен Ильич, у которого к тому моменту на счету оставалось тридцать тысяч рублей на новые зимние шины, вздохнул. Шины были отправлены в отставку. Лидия улетела на Гоа.
На Гоа она пробыла полгода. Потом еще полгода. Потом переехала еще куда-то.
- Папа, тут невероятная энергия, — писала она в мессенджере. - Папа, я нашла гуру, он учит меня правильно дышать. Это стоит всего пятьсот долларов в месяц. Я сегодня дышала и видела свою прошлую жизнь. В прошлой жизни я была крокодилом
- Папа, мне срочно нужны три тысячи долларов на визу. Нет, не три, пять. Визу, новый телефон и билет на Бали. Тут рядом Бали, папа, я не могу не поехать на Бали, это же Бали!
Семен Ильич отправлял ей деньги, сколько бы она не попросила, недоедая, недопивая, недосыпая. Он отправлял, потому что она была его дочерью. Потому что у нее не было матери. Потому что у нее была тонкая душевная организация. Потому что крокодилы в прошлой жизни тоже, наверное, имели право на финансовую поддержку.
Тетя Зина, которая к тому времени превратилась в бодрую пенсионерку.
— Сема, — говорила она по телефону так громко, будто разговаривала с глухим на другом конце тоннеля. — Ты сошел с ума. Она сидит на пляже, пьет коктейли и рассказывает каким-то таким же обалдуям про карму. А ты тут хлеб жуешь с маргарином, масла сливочного уже года три не покупал.
— Зина, она едет в Индию, — смущенно оправдывался Семен Ильич. — В настоящую Индию. Она хочет совершенствоваться.
— Совершенствоваться в чем? В высасывании денег из родственников? У нее черный пояс по этой дисциплине. Сема, ты слышишь меня? Черный пояс!
— Зина, ты просто не понимаешь. Она творческая личность, ей нужна свобода.
— Ей нужна работа, а не свобода. Пусть сама зарабатывает на свои хотелки.
Семен Ильич вздыхал, вешал трубку и шел на кухню проверять, не осталось ли вчерашнего супа.
Лидия Семеновна, или, как ее теперь называли на Гоа — Лила (потому что "Лидия" звучало слишком официально), — достигла небывалых высот в искусстве ничего неделания. Она медитировала по утрам, занималась йогой в обед, вечером ходила на священные барабаны, а ночью обсуждала с такими же искателями смысла, где бы перехватить баксов до папиной зарплаты.
Она обросла браслетами, дредлоками и внутренней свободой. Ее аккаунт в соцсетях пестрел фотографиями закатов, тарелок с рисом и ее самой в позе лотоса на фоне того самого океана, который смывал ее карму ежедневно, но по какой-то причине не смывал привычку просить деньги у отца.
— У тебя, наверное, очень прогрессивные родители, — как-то спросил у нее новый знакомый, здоровенный австралиец по имени Дейв, который пытался изображать хиппи, но выдавали его шкафоподобные плечи и привычка каждые пять минут проверять биткоины. — Раз оплачивают тебе такой долгий вояж?
— Мой отец святой человек, — важно ответила Лила (она же Лидия Семеновна). — Он поддерживает мой путь, понимает, что я несу в мир свет.
— Ну да, — австралиец хмыкнул, — обычно свет стоит около тысячи долларов в месяц.
— Ты просто не понимаешь нашей кармической связи.
— Я понимаю только то, что ты не работаешь, — резонно заметил Дейв, который, несмотря на весь свой псевдохиппизм, что-то там подрабатывал на фрилансе. — Твой папа тащит тебя на своем горбу, а ты называешь это кармой. По-моему, это называется халявой.