Семья Собакевичей жила в городе, названия которого никто не запомнил бы, даже если бы его написать на заборе красной краской. Жили они так тихо и мирно, что соседи и не вспоминали о них.
Состояла семья из трех человек: папы Семена Ильича, 40-летнего инженера с печальными глазами пса из приюта; мамы Клавдии Васильевны, женщины такой хозяйственной, что она умудрялась варить варенье из апельсиновых корок; и дочки Лидочки (которую иногда называли Липочкой, Липой) — маленького существа в бантиках, которое только начинало постигать великую науку управления людьми.
А потом мама Клавдия Васильевна взяла и умерла. Не от апельсиновых корок, нет. От какой-то старой, забытой всеми врачами болезни, которая прокралась в дом, как безбилетник в трамвай, и устроилась в кресле-качалке. Семен Ильич остался с дочкой на руках. Липочке в то время было десять лет.
Те, кто говорит, что время лечит, никогда не видели Семена Ильича через месяц после потери жены. Он напоминал пропущенный через мясорубку телеграфный столб. Но он взял себя в руки. Вернее, он взял в руки Липочку и больше уже никогда их не разжимал.
— Лида, ты хочешь мороженого? Лида, тебе холодно? Лида, не смотри на этого дворника, он плохо воспитан. Лида, я купил тебе рояль. Нет? Хочешь бегемота? Значит, купим бегемота.
Первые три года прошли в режиме психологической реанимации. Семен Ильич совмещал работу на заводе «Пищевые косточки» с ролью няньки, прачки, репетитора по математике и профессионального зрителя школьных спектаклей, где Липочка изображала засохшую веточку березы.
Сестра Семена Ильича, тетя Зина, приезжала раз в месяц, окидывала дом взглядом рентгеновского аппарата и говорила:
— Сема, ребенок не должен есть черную икру из горла пятилитровой банки. Это противоречит уставу о питании дошкольников.
— Она не доедает, Зина!,— горячо шептал Семен Ильич, заматывая Липочку в третье по счету одеяло (было начало сентября, плюс пятнадцать). — Она худенькая, у нее стресс. Она потеряла мать.
— Она потеряла мать три года назад, — напоминала тетя Зина. — А за это время она приобрела две пары гоночных лыж, коллекцию елочных игрушек из Австрии и тебя в качестве личного раба. Посмотри на нее.
Липочка в этот момент сидела за столом и капризно ковыряла ложечкой в салате с морепродуктами, предварительно выковыряв оттуда всех кальмаров, потому что «кальмары — это склизкие черви». Вид у нее был такой, будто ей только что отказали в премии «Оскар» за лучшую женскую роль в драме.
Но Семен Ильич ничего не замечал, никого не слушал, был слеп и глух.
Так прошло еще пять лет, а потом еще несколько лет. Липочка превратилась в Лидию Семеновну — высокую девицу с бантиками не по возрасту и глазами амазонки, которая только что сожгла свой детский сад и требовала за это памятник. Семен Ильич превратился в седого мужчину с перекошенной спиной, постоянная поза «низкий поклон перед ребенком» не прошла даром.
И тут случилось неизбежное. Семен Ильич ощутил странное томление в районе желудка. Как выяснилось, это было не томление, а любовь.
Женщину звали Алла Борисовна. Она работала библиотекарем в технической библиотеке при заводе. У нее были уютные морщинки вокруг глаз, и привычка переспрашивать «Что вы сказали?», когда собеседник нес чушь. Она была вдовой, жила одна с тремя котами, дети ее жили далеко, навещали маму нечасто.
Их первый диалог состоял из трех фраз.
— Семен Ильич, вы снова пришли сдавать книгу «Техника безопасности на конвейере»? Вы ее уже сдавали три раза.
— Алла Борисовна, мне кажется, я сдаюсь сам.
— Что вы сказали? — переспросила Алла Борисовна.
Через месяц ухаживаний, состоявших из принудительного чтения брошюр «Как проложить канализацию в частном доме», Семен Ильич решился на разговор с дочерью.
В субботу утром, когда Лидия Семеновна красила ногти цветом «вырви г_л_аз» и смотрела сериал про то, как пьющие женщины безуспешно ищут счастье, отец подошел к ней с чашкой кофе.
— Липочка, — начал он голосом епископа, идущего на плаху. — Дорогая, ты знаешь, я тебя очень люблю. Но жизнь, понимаешь... она шире, чем просто отец и дочь. Ты скоро выйдешь замуж, уедешь...
— Не уеду, — не отрываясь от экрана, ответила Лидия Семеновна. — Зачем мне уезжать? У меня есть ты. Ты и готовишь, и убираешь, и деньги даешь. Неизвестно, что там за муж будет, а ты уже проверен. Нет я с тобой, ну, и мужа сюда, места хватит.
— Понимаешь, есть одна женщина, Алла Борисовна. Она библиотекарь, очень интеллигентная.
Лидия Семеновна наконец оторвалась от экрана. Ее взгляд был страшнее, чем взгляд статуи командора, она медленно подула на ноготь.
— Интеллигентная, говоришь? — переспросила она. — А у нее есть три кота?
— Откуда ты знаешь? Ты следила за мной?
— Папа, ты носишь одинаковые носки уже две недели. Конечно, я знаю. Эта книжная мышь хочет разрушить нашу семью. А как же мама?
— Лида, но твоя мама уме_рла, давно. Я не каменный, хочу элементарного человеческого счастья. Я хочу, чтобы кто-то спросил меня: «Семен, как прошел твой день?», а не «Папа, дай денег и купи…купи… купи».
— А ты купи клубнику, тогда, может, и поговорим.
Семен Ильич купил клубнику. Лидия съела клубнику и сказала, что она кислая, а значит, отец ее не любит и готов променять дочку на библиотечную кры_су.
На следующей неделе Алла Борисовна пришла в гости. Она принесла пирог с капустой, а Лидии Семеновне — книгу «Этикет для юных леди». Это была стратегическая ошибка размером с Брестскую крепость.
Лидия Семеновна приняла книгу так, будто ей вручили фрагмент туалетной бумаги после обеда.
— Спасибо, — сказала она голосом, которым говорят с диспетчером аварийной службы, когда газ уже взорвался. — Но я уже умею есть ножом, и вилкой, и втыкать их в руки незваным гостям.
— Лида, — рявкнул Семен Ильич, но в его рявканье было столько убедительности, сколько в мяуканье котенка.
Алла Борисовна, как опытный библиотекарь, проигнорировала агрессию и начала беседу.
— А у вас, Лидия, очень интересные бусы. Из бирюзы?
— Это от папиного однокурсника, который умер в Душанбе, — без запинки соврала Лидия. — Он перед смертью завещал, траурные.
Семен Ильич подавился чаем. Он знал, что эти бусы были куплены вчера у рынка за двести рублей.
Пирог съели в гробовом молчании. Точнее, съели его Семен Ильич и Алла Борисовна. Лидия Семеновна демонстративно жевала сухарик из пачки «Кириешки», издавая звук, который, по замыслу, должен был символизировать крушение всех надежд человечества.
— Вкусный пирог, — робко сказал Семен Ильич, чтобы нарушить тишину.
— Тесто пересолено, — отозвалась Лидия. —У мамы пироги были вкуснее.
Алла Борисовна поставила чашку. Ее лицо стало похоже на лицо человека, который только что понял, что коты мыши обгрызли редкое издание Чехова.
— Семен Ильич, у вас всегда так?
— Она не со зла, — зашептал Семен Ильич, провожая Аллу Борисовну до двери. — У нее переходный возраст, это юность, категоричность, гормоны.
— Семен Ильич, я работаю в библиотеке двадцать лет. Я видела таких читателей. У них переходный возраст длится с трех лет до пенсии. Простите, но я не буду воевать с детьми за мужчину, который боится сказать собственной дочери «нет». У меня есть достоинство.
Дверь закрылась. Семен Ильич остался стоять в прихожей, напоминая памятник самому себе — невыдающемуся, но хорошо одетому.
Из комнаты донеслось:
— Ну что, убежала твоя интеллигенция? У них, у интеллигентов, характер слабый, не могут бороться
— Лида, — сказал Семен Ильич, и в голосе его впервые за много лет появились нотки металла. — Ты вела себя отвратительно, ужасно.
Лидия вышла в прихожую. Глаза ее были сухи, но нижняя губа предательски дрожала, разумеется, заранее это было отрепетировано перед зеркалом.
— Ты меня называешь ужасной? — спросила она шепотом. —После того как я потеряла мать в десять лет, ты называешь меня ужасной за то, что я не хочу, чтобы какая-то тетка занимала рядом с тобой мое место? Ты меня хочешь выгнать?
— Я не хочу тебя выгнать, боже упаси.
— Значит, я сама уйду, — сказала Лидия тем же хорошо поставленным голосом обиженной принцессы. — Я пойду к тете Зине, или к друзьям. Они хотя бы меня ценят. А ты предатель. Меняешь мамину память на какую-то дамочку с книгами.
Она развернулась и начала театрально швырять в рюкзак вещи. Семен Ильич стоял и смотрел, как летит первая кофточка, вторая кофточка, айфон, запасной айфон и маленькая плюшевая обезьянка, которую когда-то подарила Клавдия Васильевна мужу.
— Не смей трогать мою обезьянку, — сказал Семен Ильич с таким выражением, будто у него вырывали сердце через нос.
— А что? Обезьянка теперь пойдет в приданое твоей библиотекарше?
— Лида, остановись.
— Нет. Ты сделал свой выбор. Ты выбрал другую, а я была для тебя просто нагрузкой, тяжелым бременем.
Она вышла в коридор, надела пальто и потопталась, потом вернулась за фотографией мамы, наигранно всхлипнула.
Семен Ильич сломался, рухнул на колени в прихожей.
— Лидочка, не уходи, прошу. Все, я больше никогда... Никаких других женщин, только ты.
Лидия замерла у двери. Секунду она смотрела на отца сверху вниз, и в этом взгляде было все — и торжество полководца, и усталость диктатора, и маленькая, крошечная, затерянная где-то в глубине жалость.
— Клянешься? — переспросила она.
— Клянусь, — выдохнул Семен Ильич, чувствуя себя Иудой, который только что предал что-то важное, но не мог вспомнить что.
— Ладно, — Лидия не спеша сняла пальто. — Но если я еще раз увижу какую-нибудь... ты меня знаешь. Я не просто уйду. Я уйду и скажу всем, что ты меня выгнал, что ты пьешь, что ты меня бил.
— Лида, зачем?
— Чтобы ты знал свое место, — ответила дочь и ушла в свою комнату, включив музыку на полную мощность.