Глава 2
Визитка пролежала в кармане пальто три дня. Каждое утро Лена нащупывала плотный картон с острыми углами, рядом с проездным, и каждый вечер вешала пальто на тот же крючок в прихожей и визитку не вынимала.
На четвёртый день мать заметила.
Тамара Ивановна стояла у плиты, переворачивала картошку на сковороде, и масло шкварчало так, что приходилось говорить громче.
— Лен, ты третий день сама не своя. Ходишь, руку в карман суёшь. На работе что-то?
— На работе всё как всегда. — Лена села за стол, отодвинула клеёнку в мелкий цветочек от края, где она липла. — Мам, я тут человека встретила. Из садика. Помнишь, я в «Ромашку» ходила?
— Стрельцова Кирилла, что ли? — Мать обернулась от плиты с лопаткой в руке. — Вы же с ним в одной группе сидели. Ты его за руку домой водила, воспитательница смеялась.
— Его.
— И где ты его встретила?
— В кафе на Покровской. Дождь пережидала, а он там сидел.
Тамара Ивановна выключила газ, переставила сковороду на подставку и села напротив. Руки вытерла о фартук, хотя они были сухие.
— Ну и как он? Вырос-то?
— Вырос. — Лена помолчала. — Мам, у него теперь своя фирма. Большая. Та самая логистика, чьи фуры под нашими окнами стоят. Помнишь, с зелёной полосой.
— Это Стрельцовых, что ли, фуры? — Мать поджала губы и кивнула на окно. За стеклом, в синих сумерках, тянулась сортировочная, и дальше, за путями, на площадке транспортной базы стояли в ряд белые борта с зелёной полосой. — Надо же. А отец его всё мотался, помню, на одной машине. Худой такой был, в кепке.
— Поднялся отец. А теперь сын всем заправляет.
Лена достала из кармана джинсов визитку, которую с утра переложила туда из пальто, и положила на клеёнку. Тамара Ивановна взяла, повертела, отнесла на вытянутую руку, потом близко к глазам.
— «Меридиан», — прочитала она. — Генеральный директор. И телефон. Это он тебе дал? Зачем?
— Зовёт к себе работать. В финансы. Говорит, ему свои люди нужны.
Мать положила визитку и посмотрела на дочь так, как смотрела, когда Лена приносила из школы пятёрку и молчала об этом из скромности.
— И ты что?
— Я сказала, подумаю.
— Три дня думаешь?
— Думаю.
Картошка остывала на сковороде, корочка из золотой делалась матовой. Лена смотрела на визитку и не брала её обратно.
В замке провернулся ключ. Хлопнула входная дверь, в прихожей завозились, и по квартире пошёл знакомый запах: солярка, придорожная столовая, запах табака из чужого салона. Николай вернулся с рейса.
Он зашёл на кухню в носках, грузный, с красными от руля глазами, и сразу опустился на табурет у двери, как садятся люди, которые весь день сидели и устали именно сидеть.
— О, картошка, — сказал он. — Это хорошо.
— Коль, ты ел? — Тамара Ивановна уже доставала тарелку.
— В Шахунье пирожок взял. Считай, не ел.
Мать поставила перед ним сковороду, хлеб, положила вилку. Николай ел молча, как ел всегда, и Лена ждала, пока он доест первую тарелку, потому что заговаривать с ним раньше было без толку.
— Коль, — не выдержала мать. — Тут у Лены новость. Помнишь Стрельцовых, у которых фуры?
— Которые на базе стоят?
— Они. Так сын их вырос, фирму держит, Лену к себе зовёт. В финансы.
Николай дожевал, отодвинул тарелку на ширину ладони, посмотрел на дочь. Глаза у него были спокойные и усталые.
— Стрельцов, — повторил он. — Это который белые с зелёным? Я их машины знаю. И водителей знаю, кто там крутится. Контора серьёзная, платят, говорят, по-белому.
— Вот видишь, — мать подалась вперёд. — По-белому.
— А зачем ему ты? — Николай спросил прямо, без обиды, как спрашивают про дорогу. — Экономистов в городе пруд пруди. Чего он именно тебя зовёт?
Лена пожала плечами.
— Говорит, нужен человек, которому он доверяет. Мы в садик вместе ходили.
— В садик, — Николай хмыкнул и потянулся за хлебом. — Двадцать с лишним лет прошло.
Он больше ничего не сказал. Доел, поблагодарил мать, ушёл в комнату, и через минуту оттуда донёсся звук телевизора, негромкий, на новостях. Лена убрала визитку обратно в карман.
— Не слушай ты его, — тихо сказала мать, собирая со стола. — Он устал. С пяти утра за рулём. Сходи, поговори, что тебе стоит. Не понравится — вернёшься на своё место.
«На своё место», повторила про себя Лена.
Своё место она знала наизусть.
На следующее утро она вышла на работу как всегда, в восемь, чтобы успеть на маршрутку до Сормовского поворота. «Поволжский торговый» располагался в трёхэтажном здании бывшего проектного института: длинные коридоры, линолеум, на каждой двери табличка с фамилией. Финансовый отдел был на втором этаже, четыре стола, и стол Лены стоял у окна, того самого, из которого видны транспортная база и белые борта с зелёной полосой.
В девять пришёл начальник отдела, Сан Саныч, грузный человек с одышкой, который любил Лену той спокойной любовью, какой любят надёжную вещь.
— Самойлова, — сказал он, ещё не сняв куртку. — Там по торговой сети сводка горит. Сделаешь к обеду?
— Сделаю.
— Ты у меня палочка-выручалочка, — Сан Саныч повесил куртку на спинку стула. — Без тебя бы я тут зашился.
Лена кивнула и придвинула к себе папку. Сводку она сделала к одиннадцати, проверила дважды, нашла в ней расхождение на сорок тысяч и докопалась до причины: дважды провели одну накладную, в августе и в сентябре. Она написала служебную записку, аккуратную, на полстраницы, отнесла Сан Санычу.
— О, нашла, — он пробежал записку глазами. — Молодец. Слушай, я это сам наверх занесу, у меня там с Викторовной разговор всё равно. Ты не против?
— Не против.
Она была не против. Так было всегда. Лена находила, Сан Саныч заносил, наверху видели Сан Саныча. В прошлом году освободилось место заместителя, и Лена подала заявление, и положила к нему папку со своими расчётами за три года, со всеми найденными расхождениями, со схемой, как навести в сверках порядок. Место отдали Жене из планового, который пришёл на два года позже неё и считал на калькуляторе вслух. У Жени отец дружил с кем-то из учредителей.
Тогда Лена забрала свою папку обратно, принесла домой и убрала на антресоль. И больше заявлений не писала.
Сейчас она сидела за своим столом у окна, смотрела на белые фуры за путями и думала, что красный диплом лежит в той же папке на антресоли, и что за три года он ни разу не пригодился.
В обед она спустилась во двор, к курилке, где не курила, а просто стояла. Достала телефон, нашла в нём номер с визитки, который накануне на всякий случай вбила. Палец завис над зелёной кнопкой.
«Не понравится — вернёшься на своё место», сказала мать.
Лена нажала кнопку.
— Стрельцов, — ответил Кирилл сразу, будто держал телефон в руке.
— Это Лена. Самойлова.
— Лена. — В трубке что-то сдвинулось, стало тише, словно он отошёл к окну или закрыл дверь. — Надумала?
— Надумала прийти поговорить. Ты говорил, на этой неделе.
— Завтра можешь? В одиннадцать. Я как раз свободен до обеда.
— Могу.
— Адрес помнишь?
— Верхневолжская. Помню.
— Найдёшь корпус с зелёной вывеской, скажешь на входе, что к Стрельцову. Тебя проведут. — Он помолчал. — Лена. Хорошо, что позвонила.
Она убрала телефон и постояла ещё немного во дворе, у курилки, среди запаха чужого дыма. Назад на второй этаж она поднималась медленнее обычного.
Остаток дня прошёл как всегда. Вечером дома Лена достала из шкафа единственную блузку, которую можно было назвать строгой, белую, с мелкой складкой на воротнике, и осмотрела на свет. На рукаве у манжеты было пятнышко, старое, от шариковой ручки. Она замочила рукав, потом гладила блузку дольше, чем нужно, разглаживая воротник по два раза. Туфли почистила, поставила к двери. Мать ходила мимо, заглядывала, но молчала, и от этого молчания руки у Лены дрожали сильнее, чем дрожали бы от слов.
Утром она встала раньше будильника.
Дорога с Канавино на Верхневолжскую набережную была неблизкой. Лена доехала маршруткой до площади, спустилась в метро, проехала под Окой, вышла и пересела на автобус, который полез в гору, на верхнюю часть города, к откосам. За окном дома менялись на ходу: серые панельки с бельём на балконах сменились старыми кирпичными, потом пошли особняки за заборами, витрины стали реже и дороже, людей на остановках стало меньше, и одеты они были иначе.
Лена вышла на нужной остановке и сразу увидела реку.
Волга открылась вся, широкая, серо-стальная под низким небом, и далеко справа, у Стрелки, в неё входила Ока, и две воды сходились, ещё различимые цветом. По той стороне тянулся низкий заречный берег, плоский, в трубах и кранах, в дымках над крышами. Там, внизу и за рекой, было Канавино. Отсюда, сверху, оно лежало как на ладони, маленькое и серое, и Лена поискала глазами район, где стоял её дом, и не нашла, слишком далеко.
Отец возил сюда чужую мебель тридцать лет. Поднимался по этой же горе на гружёной машине, разгружался у этих заборов, спускался порожняком.
Лена повернулась к домам.
Здание «Меридиана» стояло над самым откосом, новое, в стекле и сером камне, в четыре этажа, с большими окнами, которые смотрели на реку. По фасаду шла зелёная полоса, та же, что на бортах фур, только здесь она лежала не на грузовике, а на стене из стекла. У входа стояли две машины, каких в её дворе не было ни одной. За стеклянной дверью угадывался светлый холл, стойка, цветы в кадках.
Лена остановилась на тротуаре, в десяти шагах от входа.
Сверху дул ветер с реки, холодный, и трепал полу пальто. Лена стояла ровно на границе, между рекой за спиной и стеклом впереди, и не двигалась с места.
Это был другой город. Не другой район, не другая улица, а другой город, который начинался прямо за этой дверью и в котором у Лены не было ни одного знакомого, кроме мальчика, с которым она когда-то ходила за руку.
Она поправила воротник блузки под пальто, вдохнула холодный речной воздух и пошла к дверям.
Следующая глава: