Глава 1
Велосипед Кирилл собрался выбросить тем летом, когда ему стукнуло тринадцать. Колесо повело восьмёркой, чинить было некому и не на что, а просить он не умел. Он уже доволок раздолбанный «Орлёнок» до мусорных баков, когда чужой дед окликнул его через весь двор.
— Эй, хозяин! Ты куда такое богатство?
Кирилл оглянулся, не зовут ли кого другого. Двор был пустой, только дед стоял у клумбы с зелёной лейкой в руке. Тот самый, что вечно ковырялся в земле под окнами первого подъезда.
— На помойку. Сломался.
— Сломался, — повторил дед так, будто услышал что-то смешное. — Дурья башка. У него спицы разболтались, и всех делов. А ну, кати сюда.
Кирилл не привык, чтобы взрослые с ним разговаривали без причины. От него обычно чего-то хотели: чтоб не шумел, не торчал в подъезде, шёл домой. А этот поставил лейку, перевернул велосипед колёсами вверх, прокрутил обод и сощурился.
— Видишь, гуляет? Вот мы его сейчас. Ключ на тринадцать у меня где-то был.
Он копался в брезентовой сумке, доставал железки, приговаривал. Звали деда Григорий Палыч, Гриша, как его кликали во дворе. За полчаса он не починил велосипед сам. Он показал Кириллу, как подтянуть спицы по очереди, по чуть-чуть, чтоб обод выправился. Руки у Кирилла сперва не слушались, но дед не торопил.
— Вот. Сам же сделал. А выбросить хотел.
И сунул ему ключ. Обыкновенный рожковый, на тринадцать, потёртый до блеска.
— Бери, бери. В хозяйстве пригодится.
— Это ваш.
— А я тебе дарю. Отдашь, когда себе такой купишь. Договорились?
Кирилл кивнул, не зная, что сказать. Он сжал ключ в кулаке и почему-то не хотел разжимать.
***
Так и повелось. Кирилл стал прибиваться к Грише во дворе, сперва издали, потом ближе. Гриша всегда находил ему дело: подержи, подай, копни вот тут. У клумбы под окнами Гриша возился каждый вечер, как спадала жара. Сажал бархатцы, ноготки, анютины глазки, поливал из своей зелёной лейки с длинным носиком и насвистывал что-то старое, из кино, которого Кирилл не знал.
Дома у Кирилла дел ему никто не находил. Отец ушёл, когда Кирилл был от горшка два вершка, и помнился смутно: запах табака да хлопок двери. Мать, Люся, тянула одна. Днём санитаркой в больнице, ночью мыла полы в офисах на той стороне проспекта. Домой приходила серая, садилась на табурет, не снимая куртки, и сидела так, глядя в одну точку. Кирилл научился к ней не лезть.
— Ел? — спрашивала она.
— Ел.
— Уроки?
— Сделал.
И всё. На большее её не хватало, а Кирилл и не просил. Просить он не умел, это у них было семейное.
Гриша же расспрашивал. Что в школе, что за музыку слушаешь, кем хочешь стать. Кирилл сперва бычился, отвечал через слово, а потом разговорился. С Гришей оказалось можно. Он не учил жить, он просто слушал и иногда вставлял что-нибудь смешное.
Один раз во дворе случилась история, которую Кирилл потом долго прокручивал в голове. Физкультурник из их школы, дядька с красным лицом и свистком на шее, гонял ребят по двору на сдачу нормативов. Кирилл бежал последним, дыхалка у него была никакая. Физрук остановил его, ткнул в грудь свистком и сказал при всех:
— Куда тебе, дохляк. Дебил дебилом.
Ребята заржали. У Кирилла загорелись уши, он уставился в асфальт.
А Гриша как раз был тут, у клумбы, с лейкой. Он распрямился, подошёл неспешно и сказал физруку спокойно, негромко:
— Ты вот свистишь хорошо. А велосипед сам перебрать можешь? А этот может. Так кто из вас дебил?
Физрук побагровел, хотел что-то ответить, но не нашёлся, махнул рукой и увёл ребят. А Гриша как ни в чём не бывало вернулся к своим бархатцам.
— Не слушай ты их, — сказал он Кириллу, не оборачиваясь. — Человека видно не по тому, как он бегает. А по тому, что после него остаётся.
Кирилл тогда не понял про «остаётся». Понял потом.
***
Следующим летом с Гришей попрощались. Что-то с сердцем.
Кирилл в те дни был в спортивном лагере, куда мать выбила ему путёвку через свою больницу, бесплатную, для малоимущих. Вернулся через три недели загорелый, с облупленным носом, и узнал во дворе от бабок на лавочке, что Григория Палыча больше нет.
Он не заплакал. Он пошёл и сел на бортик клумбы. Бархатцы стояли непрополотые, в лебеде, но ещё держались, ещё цвели рыжим. Кирилл сидел и думал, что так и не отдал ключ. И «спасибо» ни разу не сказал. За велосипед, за физрука, за всё. Думал сказать как-нибудь потом. Потом не случилось.
Ключ на тринадцать он стал носить в кармане. Не для дела. Просто носить.
К осени клумба заросла окончательно. Зимой её занесло. А весной никто не пришёл копать землю под окнами первого подъезда, потому что копать её было больше некому.
***
Жену Гриши, Тамару Игнатьевну, во дворе знали как женщину строгую и нелюдимую. Швея на пенсии, прямая спина, поджатые губы. Оставшись одна, она и вовсе замкнулась. Здоровалась сухо, в разговоры не вступала, на лавочке к бабкам не подсаживалась.
В июне она заметила странное. Клумбу под окнами кто-то полол по утрам. На третий день она встала чуть свет и выглянула. Двор был пустой и розовый от раннего солнца. А потом из третьего подъезда вышел кто-то в толстовке, присел у клумбы и стал выбирать сорняки. Поливал из пластиковой бутылки с обрезанным горлышком. На голове наушники. Лица не видать.
Тамара его, конечно, узнала. Кирюха с третьего этажа. Тот самый, про кого весь двор давно всё решил.
— Доброго не жди, — говорила на лавочке Зинаида. — Отец пьёт где-то, мать с утра до ночи на работе, а этот в наушниках шастает. Ты, Тамара, дверь-то запирай.
Тамара слушала и про себя соглашалась. А через два дня нашла у своей двери пакет с картошкой, который накануне сама бросила внизу, у ящиков, отдышаться, да забыла. Кто-то поднял на четвёртый этаж и поставил под дверь. Тут ей стало совсем не по себе. Она даже пересчитала ложки в серванте. Все были на месте, и от этого сделалось ещё стыднее.
Решила: подкараулю и спрошу.
Наутро она вышла во двор пораньше. Кирилл сидел на корточках у клумбы спиной к ней, обирал с листьев каких-то жучков.
— Ты чего это тут?
Он вздрогнул, обернулся. Нос облупился на солнце, на щеке прыщик. Смотрел исподлобья, но не нагло, а как смотрят, когда застали врасплох.
— Да я... мимо шёл.
— На корточках мимо шёл?
Он молчал, теребил выдернутый стебелёк.
— Картошку мою кто наверх таскал?
— Какую картошку. Не знаю никакой картошки.
— Ага. И сорняки сами выпалываются.
Кирилл насупился, и Тамара поняла, что сейчас он встанет и уйдёт. А ей вдруг очень не захотелось, чтобы уходил.
— Запарился, поди, на жаре, — сказала она другим уже голосом. — Идём, морсу налью. Холодный. Не отравлю.
Он потоптался. Потом мотнул головой и пошёл за ней.
***
На кухне Кирилл сидел на краешке табурета, держал запотевший стакан и осторожно оглядывал стены. Взгляд его остановился на фотографии у буфета. Гриша там, в клетчатой рубахе, щурился на солнце.
— Это муж мой, — сказала Тамара.
— Я знаю, — сказал Кирилл и тут же замолчал, будто сболтнул лишнее.
— Откуда знаешь?
Кирилл повертел стакан. Слова давались ему трудно, не привык он их говорить.
— Он мне велик чинил. Ну, не чинил. Научил. Я выбросить хотел, а он не дал. Ключ дал. На тринадцать. Сказал, отдашь, когда себе купишь.
Он помолчал.
— Я не отдал. Не успел...
Тамара сидела не шевелясь.
— А ещё, — Кирилл заговорил тише, в стакан, — меня тут физрук при всех дебилом обозвал. А дядя Гриша подошёл и говорит ему: парень велосипед сам перебрал, а ты так можешь? Тот аж поперхнулся. — Кирилл коротко усмехнулся. — За меня никто так не вступался. Никогда.
Тамара смотрела на этого нескладного мальчишку и думала, что вот ведь как. Целый год она ходила мимо его подъезда, поджав губы, точь-в-точь как Зинаида с Полиной на лавочке. А он всё это время помнил её Гришу. Один на весь двор помнил.
— Ключ-то цел? — спросила она зачем-то.
— Цел.
Кирилл достал из кармана, положил на стол. Потёртый до блеска ключ на тринадцать.
— Ношу вот. Дурак, да?
— Не дурак, — сказала Тамара.
Она вышла на балкон и вернулась с зелёной лейкой. Той самой, со стёртой добела ручкой. Постояла с ней, провела пальцем по тёплому железу.
— На, держи. Раз уж ты тут распоряжаешься. Гришина. Из бутылки ты так весь куст зальёшь, корни сгниют. Поливать надо вечером, как жара спадёт.
Кирилл взял лейку осторожно, двумя руками, как берут не вещь, а что-то живое.
— А вы как же?
— А я в окно погляжу, как ты управляешься. И раскритикую, если что. Я строгая, имей в виду.
Он улыбнулся, в первый раз по-настоящему, и сразу сделался младше и проще.
Следующая глава: