независимая Сербия глазами русского профессора
Сербия… далекая, и одновременно такая близкая страна: кто не знает кричалку «Косово – это Сербия!»? Сюжеты о югославских войнах одни из самых популярных в российском сегменте интернета, и как правило, «болеют» в этом конфликте обычно «за православных», дескать, они всегда тоже были за нас, и вообще, «русские и сербы – братья навек». Но насколько оправдан такой взгляд? Чего в нём больше: привычки романтизировать далекую славянскую страну, опираясь лишь на пару тройку штампов, или реального исторического знания?
Чтобы получше узнать о внутренней жизни в независимой Сербии, мы обратимся к дневнику и личным письмам историка-слависта Платона Андреевича Кулаковского (1848-1913), который четыре года преподавал русский и литературу в Белградской великой школе (высшее учебное заведение, ставшее в 1905 университетом).
Почему этот субъективный источник представляет интерес?
Во-первых, если черпать информацию из сербских публикаций, в том числе и научных, то мы будем вынуждены поверить, что будто бы к 1903 году там сложилась британская (!) двухпартийная модель демократии! (Напомним читателям, что в 1901 году короля с королевой из династии Обреновичей низвергли, порубали шашками и выбросили тела в окно. Британские образцы были, забыли только сказать, какого века). Мало сказать «мы Европа» – ею еще надо быть, чем не могли похвастаться ни простые крестьяне, ни выучившиеся в Париже чиновники.
Во-вторых, сам автор прожил в Сербии почти четыре года и был хорошо осведомлен обо всем, что происходит, так как получал сведения от местных – как политиков, так и обычных жителей, которые сами приходили к нему домой, чтобы «погоревать о своей судьбе, о своих печалях, пожаловаться на свое правительство или на Австрию». Как с иронией Кулаковский описывает свою роль: «Почему-то многие избрали меня сосудом для излияния своих измышлений».
Стоит сказать, как и почему наш ученый вообще оказался в Сербии. Дело в том, что, едва получив свободу от Османской империи, Сербия постепенно стала подпадать под австрийское влияние. На то были свои причины: Россия находилась далеко и имела свои заботы, а Австро-Венгрия в свою очередь, уже октябре 1878 оккупировала Боснию и Герцеговину, обнулив мечту об объединении всех сербов и перекрыв важные торговые пути. Понимая все это, российское руководство, решило использовать «мягкую силу»: популяризацию русского языка и воспитание молодых сербов в русофильском духе. Тем более, что инициатива исходила и от сербских властей: министр просвещения Алимпие Васильевич активно агитировал за преподавание русского не только в богословских школах, но и высших учебных заведениях. Честь возглавить русскую кафедру выпала молодому историку Кулаковскому: помогли знакомство со славянофилом Иваном Аксаковым, а также репутация талантливого ученого и публициста. Свою лепту внес и дипломат Персиани: он считал, что раз политическое влияние России падает, то язык становится козырем в борьбе.
Кулаковский водил дружбу со славянофилами, и это, конечно, наложило отпечаток на его убеждения: он верил, что славянский мир един, и Россия призвана его возглавить: «Наше русское влияние здесь так естественно, так неотразимо вытекает из самой природы вещей, что если его в известное время нет, то это – факт анормальный, происшедший или по глупости самих сербов, или по нашей».
Однако пожив в Сербии некоторое время, ученый был вынужден подкорректировать свои взгляды. В чем же было дело?
Один из мифов, который разоблачает Кулаковский, это беззаветная любовь всех сербов к России. Вину за это заблуждение он возлагает на русских «славянолюбов», которые старались «окрасить некрасивое в славянах перед русскими». Добыв независимость при помощи России, сербы немедленно бросились в омут национального превосходства: «Даже мостовые в Белграде, отвратительные и грязные, по мнению сербов, лучше петербургских», – иронично пишет автор.
Конечно, Кулаковский не обвиняет весь сербский народ. Его критика обращена к элитам: чиновникам и интеллигенции, которые думали лишь о том, как бы «подоить Россию», ничего не давая взамен. «Между людьми так называемой русской партии я не встретил ни одного сторонника России, который бы не ждал денег из России». Исключением был только военный министр Савва Груич.
При этом сербы продолжали надеяться на Россию. Один эпизод показателен: в 1881 году в страну приехал родственник графа Шувалова, и местный профессор с восторгом решил, что тот привёз готовый политический план для Сербии (переживавшей как раз кризис).
Однако эта надежда сочеталась с глубоким недоверием: автор чувствовал, что несмотря на свою аполитичность, к нему, как к русскому, особое отношение. Кто-то на него надеялся, искал поддержки, а кто-то видел в нем «агента русского деспотизма», приехавшего за тем, чтобы «обрусить сербов». Такие опасения возникали в ответ на неосторожные заявления ряда российских политиков о том, что «скоро русский язык будет государственным языком всех славян». Это вызывало бурную реакцию: так один деятель все время подчеркивал, что сербам «русский язык нужен только для того, чтобы читать книги, но не говорить и писать». Кулаковского это обижало, потому что такие обвинения были несправедливы, ведь он приехал не «русить сербов, а учить всех желающих».
Однако с «той стороны» все это выглядело иначе. Сохранилась реакция писателя и этнографа Милана Миличевича во время одного из споров с Кулаковским об объединении славян и роли России в нем:
«После обеда пришел Кулаковский. Он требует, чтобы все славяне поступили так же, как сделали немцы, то есть стали бы единым целым. Я на то вздрогнул и сказал, что этого никогда не будет, да и быть не может. Он начал меня спрашивать – в чем же тогда наше единство? В чем угодно другом, но объединения быть не может. Все, что он говорил дальше, показывает: он хочет порусить все! Мы долго разговаривали и затем в шутку помирились, но в действительности очевидно, что он стремится к одному, а я к другому».
То есть, здесь явно виден страх, что культурная гегемония России неизбежно приведет к гегемонии политической – или наоборот, политическое объединение сотрет сербскую индивидуальность. «Всякий славянский народ должен работать только для себя и своей славы», как характеризовал эти взгляды Кулаковский.
Однако едва ли эти опасения в неизбежной «русификации» имели основания. Во-первых, эти усилия даже на российских окраинах были не особо успешными (в большей степени, ввиду недостатка школ и влияния не русских – поляков и немцев), во-вторых, план «мягкой силы» по распространению русского языка выполнен был лишь отчасти. С одной стороны, сербские студенты охотно учили русский язык, переводили русскую классику и готовились к поступлению в российские университеты. С другой стороны, материальная база была крайне скудной: у профессора не было даже грамматики – он ее написал сам, ни словарей, ни художественных книг. Последние обычно посылал Славянский комитет и знакомые Кулаковского. Из-за недостатка книг провалилась затея с созданием русской читальни: «Не подумайте, что в Белграде имеется русская библиотека. Я писал о ней в Питер не раз - но толку никакого». Также профессор беспокоился о том, кому передать кафедру, когда срок командировки истечет? «Но пока нет ни одного приготовленного серба к занятию этой кафедры – это раз. Во-вторых, опасно отдавать ее сербу: как раз сделают профессора русского языка средством для обмана и политической интриги».
Хотя русский язык преподавался в четырех учебных заведениях, знания были на довольно низком уровне, даже в Богословской школе, где этот предмет был в программе более 30 лет! Причины: отсутствие учебников и хороших преподавателей. «Надобно признаться, что между профессорами Великой школы весьма мало истинно ученых людей, и только два-три человека знают русский язык и пользуются нашей литературой», – писал в письме Кулаковский. Кроме того, он видит вину российской политики в том, что она потакает студентам из Сербии, которые весьма слабо подготовлены. «Молодежь рассказывает, что едут в Россию учиться те, которые уже ничему не хотят учиться: так, еще недавно поехали в Россию какие-то недоучившиеся гимназисты, чуть ли не исключенные из сербских учебных заведений». Вряд ли такие студенты могли стать в будущем хорошими специалистами: сам профессор ехидно писал, что "ни одна страна, желающая себе добра, не дала бы подобным людям службы у себя".
И это было не случайно: дело в том, что деньги, выделенные на стипендии, сербское правительство предпочитало тратить на тех, кто поедет в Европу: туда отбирали наиболее талантливых студентов, в свою очередь в Россию, за российский счет, отправляли тех, кто едва тянул учебу даже в Сербии. В итоге такие студенты становились «бездонными бочками», которые «вечно просят, вечно недовольны». Исключение составляли учащиеся медицинского и военных учреждений. Хотя сам Кулаковский не раз хлопотал об устройстве отдельных, наиболее толковых, по его мнению, студентов, решение проблемы он видел в более строгих правилах приема и контроле над обучением.
«Австриякующий король»
Но наибольшую боль автору причинял «австрофильский» курс сербских элит.
Почему, получив независимость во многом благодаря России, Сербия в итоге стала ориентироваться на Австрию?
Помимо объективных причин, дело было в личности короля Милана Обреновича.
Этот монарх, получивший европейское образование, искренне презирал «патриархальные порядки» своей крестьянской страны. По словам Кулаковского, король нередко собирал дипломатов для обсуждения текущих дел за игрой в карты, и «своих сербов называл перед дипломатами "ces cochons" (эти свиньи)». Во время конфликта с оппозицией он не стеснялся бросать в лицо соотечественникам: «Уличный сброд!». Кроме того, Милан был зол на Россию за несправедливые, по его мнению, итоги войны, поэтому смена вектора была делом времени.
Поворотным моментом стал приход к власти в 1880 году партии «напредняков» (прогрессистов) – молодых европейски образованных политиков, желавших «превратить сербов в европейский народ, а Сербию – в европейское государство». В апреле 1881 года был заключен торговый договор с Австро-Венгрией, который, по сути, превращал её в экономического сателлита. Кулаковский писал об этом с тревогой: договор «устанавливал такие низкие таможенные пошлины, что можно было говорить о таможенной унии двух государств». С одной стороны, сербская сельхозпродукция получала доступ на австрийские рынки – это было выгодно крестьянам. Но с другой – «на уничтожение в зародыше была обречена промышленность княжества, не способная выдержать конкуренции дешёвых австрийских товаров». Оппозиция в скупщине назвала этот договор путём к «полному экономическому рабству Сербии».
За экономическим закабалением неизбежно последовало и политическое. В том же 1881 году была подписана тайная конвенция сроком на 10 лет. По ней Сербия обязалась не мешать Австрии распоряжаться в Боснии и хуже того, в Новопазарском санджаке (узкая полоска территории между Сербией и Черногорией, что в перспективе не давало двум сербским государствам объединиться), не допускать на свою территорию иностранные войска, не заключать – без ведома Вены, договоров с другими государствами. Австрия в свою очередь признавала Сербию королевством и обещала не препятствовать её расширению за счет турецких территорий – в Македонии и Косово. (Интересно, но в 1889 году соглашение было еще продлено – до 1895 года).
Особенно болезненным для русского слависта было то, что сербское правительство начало сознательно травить пророссийских деятелей. В 1881 году был смещён митрополит Михаил — видный церковный и общественный деятель, который всегда «стремился содействовать укреплению дружественных отношений к России». Кулаковский назвал это «делом возмутительной неправды», совершённым в угоду Австрии.
Король Милан вёл себя вызывающе. Например, публично критиковал митрополита за связи с русскими дипломатами, а также не присутствовал на панихиде по убитому народовольцами Александру Второму. Более того, «по канцеляриям белградских судебных учреждений ходил циркуляр, который требовал сообщить причины, почему некоторые чиновники присутствовали на этой демонстративной панихиде!», – с возмущением писал Кулаковский, видя в этом влияние «австриякующего» короля.
Только ли плохое видел профессор? Конечно, нет, в отличии от образованных слоев населения, простой народ выражал куда более благожелательное отношение к России. Особенно это проявилось когда было третье покушение на императора: «Когда разнеслась по Сербии весть о покушении Соловьева, тотчас всюду негодование и радость о спасении государя, всюду молебны, всюду празднования народные».
«Сербы отозвались на это наше несчастье совсем по-родственному. Во всех адресах, поданных Персиани, они называют государя – славянский царь, наш царь, царь-освободитель и т.д. Это ясно показывает, что народная мысль ясная и простая, дальше и глубже видит, чем все конгрессы европейских дипломатов <…>. Действительно, славяне любят нашего царя, какой бы он ни был. В представлении славян русский царь – славянский государь, славянский царь, и это убеждение все больше и больше идет в массу, а теперь оно настолько сильно, что победить его нельзя никакими интригами Западной Европы».
Но каким бы искренним ни было народное чувство, политику делают не простые люди.
«Плана у нас нет, цели у нас не сознаны»
Но Кулаковский был бы несправедлив, если бы винил только одних сербов. В значительной мере он критиковал российскую политику на Балканах.
«Вы спросите, что делают наши дипломаты? — писал он в одном из писем. И сам отвечал с горькой иронией:
«Они пишут депеши, что считается величайшей мудростью <…>. Плана у нас нет, цели у нас не сознаны, не определены: в этом беда. Австрия берёт нахальством и дерзостью, России помогает лишь народная вера в неё, скажу прямо, вера, которой мы, пожалуй, не достойны <…>. Россия и русские действительно не вмешивались в эти события в Сербии <…>».
Тут хочется спросить, а каким бы образом могла Россия влиять на сербские дела, если внутри страны не всегда удавалось вмешиваться в польские дела, например? Австрия имела одно, ничем неоспоримое преимущество: географическое положение.
Русские деятели на «сербском направлении» тоже были непоследовательны. Умный посол Персиани, по наблюдению Кулаковского, думает не о деле, а о том, «как бы не остаться отозванным, как бы не потерять положения». Его секретарь Гирс (сын самого министра иностранных дел) — «ровно ничего не знающий и просто великосветский карьерист». И лишь один из сотрудников, Богданов, «учится по-сербски и хочет знать страну и народ».
«Не мешало бы всю нашу дипломатию сверху донизу переделать, — заключает Кулаковский. — С подобными силами далеко не уйдём без войн и народных жертв».
Кулаковский покинул Сербию в 1882 году, испытывая смешанные чувства. С одной стороны, он был горд за посеянные семена русской культуры, за успехи отдельных талантливых студентов; с другой — разочарован от того, что ожидаемое "братство и единство" оказалось лишь иллюзией.
Автор: Анна Ропшина