2 октября 1942.
Степан.
Это уж шестое письмо без ответа. Я считаю, хоть и зарекалась не считать.
Картошку убрали, рожь обмолотили, сдали по поставке всё, что велено, себе осталось мало, ну да перезимуем. Маманя приболела, лежала, я и в поле, и дома, и Маша на руках, замоталась так, что вечером падаю и не помню, как засыпаю. А под утро вскакиваю, к окну. Глупая.
Я тебе вот что скажу, чего днём не говорю никому. Бабе Насте похоронка пришла на Гришу. И Лукерьиному внуку. Воют по дворам. А я хожу и думаю: на тебя нет, значит, жив. Нет бумаги, нет худой вести, значит, ты где-то есть и пишешь мне, только письма твои заплутали.
Ты не серчай, что я такая. Пиши мне, я жду. Сильнее прежнего жду.
Твоя Тоня.
———
20 ноября 1942.
Родной мой Стёпушка.
Снег лёг. Год назад я тебе про снег писала и про варежки. Связала и нынче, две пары, лежат у меня, тебе. Отправить некуда, адрес твой молчит. Пускай полежат, дождутся.
Маша пошла. Сама, от лавки до печки, шесть шагов, я считала. Упала, засмеялась, опять пошла. Вся в тебя, упрямая. «Тятя» уже говорит, я её научила. А показать-то некого, карточку нашу единственную я ж тебе на фронт отправила, дома и не осталось твоего лица. Я ей на дверь показываю, говорю: тятя оттуда придёт. Она пальчиком тычет в дверь: тятя, тятя. А тебя нет.
Я больше не буду тебя спрашивать, почему молчишь. Я буду просто писать, как раньше, а ты читай, когда сможешь. Договорились?
Пиши мне. Я жду.
Твоя Тоня.
———
7 декабря 1942.
Стёпушка.
Зима. Опять зима, вторая без тебя. Морозы встали лютые, окна в избе намерзают узором в палец толщиной, Маша их пальчиком чертит, тает у неё под ладошкой, она смеётся. Я гляжу и думаю, как ты там в землянке своей, топишь ли печурку, целы ли мои варежки, те, первые, не сносились ли.
Трудно нынче. Молоко всё на сдачу идёт, яйца, шерсть, я уж и со счёту сбилась, сколько чего государству должна, а должна много. Себе остаётся по донышку. Но мы держимся, ты не думай. Картошка есть, капусту заквасили две кадки, перебьёмся до весны. Я привычная, мне бы только весточку от тебя, а с голодом я слажу.
В правлении сводки слушаем всем колхозом. Бабы как соберутся, так каждая своё думает, у которой муж, у которой сын, у которой оба. Стоим, молчим, в репродуктор глядим, будто он нам про наших скажет. А он про общее. Я тоже стою, твоё имя про себя твержу, будто этим тебя уберегу.
Степан, мне баба Настя надысь сказала: ты, мол, Тоня, не жди, коли молчит, значит, нет уж его. Я на неё так глянула, что она и осеклась. Не смей, говорю, ты своё отголосила, а моё при мне. Молчит, не значит нет. Молчит, значит, не дошло, значит, дороги, значит, бои, мало ли. Я ждать буду. Пиши мне, я жду.
Твоя Тоня.
———
9 февраля 1943.
Степан.
Маше нынче год. Маманя испекла шанежку на меду, мёд дед Архип дал, последний. Зажгли мы лучину заместо свечки, Маша на огонёк глядит, ладошки тянет. Я ей твою руку нарисовала бы, да не умею. Сказала: тятя тебя поздравляет, тятя помнит.
Год, Степан. Целый год дочке, а ты её и не видал.
Писать стану реже, бумаги нет почти, последнюю берегу. Но ты знай: каждый день, как встану, первым делом тебе скажу про неё, про погоду, про всё. Будто пишу, только в уме. А накопится, на бумагу перенесу.
Жив будь. Только жив будь. Пиши мне, я жду.
Твоя Тоня.
———
Конец марта 1943.
Вызвали меня в сельсовет.
Я как шла туда, так ноги не несли, я уж по лицу председателя всё поняла, он на меня не глядел, в стол глядел. Бумага. Казённая. Сказано в ней, что муж мой, красноармеец, в боях пропал без вести.
Пропал без вести.
Я её домой принесла, на стол положила и сижу гляжу. Маша подошла, лезет, я её не пускаю, как бы не порвала. Пропал без вести, Степан. Это ведь не убит. Это не похоронка. Пропал, значит, где-то есть, значит, найдёшься. Может, в плену, может, в лесу с отбившимися, может, по госпиталям без памяти лежишь, имени своего сказать не можешь.
Маманя плачет, а я ей: не смей. Не смей по живому выть. Не убит он. Слышишь, не убит.
Я тебе писать буду, как писала. Ты, главное, найдись и прочти. Пиши мне, я жду. Я тебя из-под земли дождусь.
Твоя Тоня.
———
Май 1943.
Степан.
Отсеялись. Картошку посадили, рожь под зябь ещё с осени, а яровое нынче. Я за плугом ходила, конь у нас один на три двора, старый Воронок, еле тянет, ну да вспахали помаленьку. Руки уж не те, что в девках, в трещинах все, землёй въелось, не отмыть. А ты любил мои руки, говорил, тёплые. Теперь они шершавые, постыдилась бы тебе такие протянуть.
Сирень зацвела под окном, та самая, что мы с тобой сажали, помнишь, на второй год после свадьбы. Разрослась, буйная. Я ветку наломала, в кринку поставила, в избе дух стоит. А ты не слышишь.
Председатель меня вызвал опять, я было сердцем упала, думала, ещё бумага. А он по другому делу, по наряду. Я как поняла, что не про тебя, так и отпустило. Вот ведь, дожила, радуюсь, что не вызвали про тебя.
Маша моя растёт не по дням. Слова новые каждый день. Нынче «корова» сказала, я телёнка ей показала, она ручонками всплеснула. Хозяйка будет, в меня. А упрямством в тебя.
Я тебя жду, Степан. Пускай говорят что хотят. Пиши мне.
Твоя Тоня.
———
Июль 1943.
Стёпушка.
Сенокос. Два года, как ты косить ушёл и не вернулся со своим прокосом широким. Я теперь сама замах держу, бабы дивятся. Это ты меня научил, помнишь, в первое лето писал: береги руки. Не уберегла, да ничего, руки заживут.
Маша лопочет вовсю. Спросила нынче: а где тятя? Первый раз спросила, поняла уже, что у других тяти есть, а её нет рядом. Я ей сказала: тятя далеко, тятя воюет, тятя вернётся. Она поверила. Дети верят. И я с ней заодно верю.
Я ведь лица твоего боюсь не упомнить. Карточку-то нашу единственную тебе отправила, а своей памяти не верю, закрою глаза, а ты то так повернёшься, то эдак, и не поймать. Брови вот помню, и как ты щурился. Маманя говорит, у Машки гляди и увидишь, она вся в тебя.
Пиши мне. Я жду. Год жду, два буду ждать, сколько надо.
Твоя Тоня.
———
5 октября 1943.
Степан.
Нынче почтальонка не прошла мимо. Остановилась у калитки. Я как увидала, что остановилась, так и села, где стояла, прямо в сенях на пол.
Письмо. Тебе письмо, мне то есть. Только почерк чужой. Не твой. Я твой за версту знаю, каждую букву, а тут чужая рука, ровная, и конверт чужой, не треугольником, как ты складывал.
Я его взяла и не вскрываю. Держу. Руки трясутся. Маманя из избы зовёт, а я сижу на полу с письмом и не открываю.
Не открываю, и всё.