Это письмо я открыла только наутро. Всю ночь оно на столе пролежало, а я возле него. Под утро открыла.
Писал его солдат, Пётр, Степанов товарищ. Незнакомый мне человек, а почерк ровный, видать, грамотный, до войны не то учительствовал, не то в конторе сидел.
Писал он бережно, видно, что подбирал слова, боялся ушибить.
Что воевали они со Степаном вместе, в одной части, с самого начала, и сдружились. Что Степан про меня и про Машу всем уши прожужжал, карточку вашу из кармана доставал, показывал, хвалился: вот, мол, жена у меня, телятница, замах не бабий, а дочка дома растёт, Машка, в меня бровями, да снять вместе не успели. Что варежки мои, те самые, первые, Степан до последнего носил, и когда они прохудились, не выбросил, заштопал кое-как и дальше носил, говорил, жена вязала, а чужого тепла ему не надо.
Что был он у них в роте за старшего, не по званию, а по сердцу, к нему молодые шли, кто оробеет, кто загрустит, а Степан и пошутит, и приободрит, и письмо домой поможет составить, кто сам не горазд. Что незлобивый был, и руки золотые, котелок запаяет, сапог подобьёт, всё умел.
Что в то лето сорок второго был тяжёлый бой, и после него Степана не досчитались, и многих не досчитались, и где они полегли и кто куда делся, в той неразберихе никто толком не знал. Оттого и бумага пришла такая, не похоронка, а что пропал. Пётр писал, что искал его после, и раненых обходил, и расспрашивал, да так и не доискался, и винится передо мной, будто его в том вина.
А ещё писал Пётр, что недописанное Степаново письмо у него осталось, в скатке хранилось, Степан его дописать не успел, в тот самый день. И Пётр мне его вкладывает, чтоб я дочитала сама.
Я листок развернула. А там, карандашом, торопливо, видать, урвал минуту:
«Тонюшка, ты не серчай, что коротко. Я вернусь. Слышишь, ты только жди, и я вернусь. Машку расти, расскажи ей про меня хорошее. А плохого про меня не было, ты сама знаешь. Пиши мне, я…»
И всё. На этом перо стало.
Я это «пиши мне, я» прочла и завыла. Первый раз за все два года в голос завыла, как баба Настя по Грише, как Лукерья по внуку. Маманя меня обняла, и мы вдвоём на лавке, а Маша меж нами, перепугалась, тоже в рёв.
Отвыла я. Дня три, почитай, чёрная ходила, скотину по привычке обряжала, а сама не тут. А на четвёртый встала утром, Маша теребит: мам, мам. И я как поглядела на неё, на брови твои насупленные, так и подумала: вот он, Степан. Вот он весь тут, в ней. Пропал без вести, а вон, у печки сидит, кашу просит.
———
С того дня я перестала к окну ходить по утрам.
Почтальонку ждать перестала. Нечего ждать, я это поняла и приняла, хоть и тяжело далось. Но писать тебе не перестала, Стёпушка. Завела тетрадку, и теперь не на фронт пишу, а тебе, какой ты есть, где бы ни был. Чтоб не оборвалось. Чтоб у Маши, как подрастёт, было что про отца почитать, твоей рукой и моей.
Складываю в коробку из-под чая все твои треугольники, по числам разложила, и Петрово письмо, и то, недописанное, сверху. Это теперь Машино приданое, важнее холстов.
———
Осень 1944.
Степан.
Год с лишком, как я тебе в тетрадку пишу. Перечитала нынче всё с начала и сама себе подивилась, как переменилась. Та Тоня, что первое письмо тебе писала про сапоги в сенях, и эта, что сейчас пишет, будто две разные бабы. Та ждала со дня на день, к окну бегала. Эта знает, что ждать некого, а всё пишет, потому что без этого не может, потому что пока пишу, ты тут.
Сапоги твои, кстати, я Кольке-соседу так и не отдала, как ты в первом письме велел. Не смогла. Стоят в сенях. Машка в них играет, ноги по колено в один сапог суёт, хохочет. Пускай.
Война, слышно, к концу идёт, гонят их с нашей земли, уже и за границу перешли. Бабы повеселели, у кого мужья да сыновья живы, ждут со дня на день. А мне ждать некого, и оттого их радость мне как соль на рану. Но я молчу, я за них рада, по-честному рада, грех бы мне было их радость омрачать.
Маша спрашивает про тебя всё чаще. Я ей про тебя рассказываю, как Пётр в письме отписал: и про варежки, и что ты молодых жалел, и котелки паял. Она слушает, рот раскрыв. Хороший у неё отец выходит в моих рассказах. А он и был хороший, я не привираю.
Пиши мне, говорю я тебе по привычке. А сама уж знаю: это я тебе теперь пишу, не ты мне. Так пускай.
Твоя Тоня.
———
9 мая 1945.
Степан.
Кончилась война. Нынче объявили по радио, у правления народ собрался, и плакали, и обнимались, и кто смеялся, кто выл. Бабы, у кого похоронки, те особо убивались, и я с ними стояла, я ведь теперь знаю это место, серединку эту, где и горе, и радость враз.
Не вернулся ты к Победе. Я ведь до последнего где-то в уголке души держала: а ну как пропал, а ну как объявится, войдёт в калитку. Не вошёл.
Маше четвёртый год. Бойкая, шустрая, телят моих не боится, за мной хвостом. Я ей сегодня сказала: тятя наш до этого дня не дожил, а воевал за него, за этот день, чтоб ты жила. Она кивнула серьёзно, она у нас понятливая.
Вечером достану тетрадку и тебе допишу про сегодня. Как раньше писала на фронт, так и теперь пишу, только знаю, что не дойдёт. А всё одно пишу.
Помнишь, первое моё письмо так кончалось: пиши мне, я жду. Я ждала, Степан. Всю войну прождала. Теперь ждать нечего, а строчки остались, и в них ты живой, и в Машке живой, и пока я пишу, ты со мной.
Так что это ты теперь жди. Я к тебе ещё нескоро, мне Машу подымать. А допишу всё, до самого донышка, до последней нашей строчки.
Твоя Тоня.
