12 июля 1941.
Стёпушка, родной мой.
Уехал ты, а изба будто выстыла, хоть июль на дворе и печь топить незачем. Утром встала доить, а в сенях твои сапоги стоят, старые, которые ты чинить собирался. Так и стоят. Я их трогать не велела мамане, пусть стоят.
У нас всё ладно, ты не думай. Сено мы с бабами выкосили, дальний луг почти весь. Гребём пока вёдро. Только косить без вас тяжело, прокос узкий выходит, я первый день руки в кровь стёрла, а потом ничего, привыкла. Маманя говорит, у меня замах не бабий, в отца. Я смеюсь, а сама думаю, скорей бы ты вернулся да показал, как надо, у тебя-то прокос во какой был, я за тобой не поспевала.
Телятки мои здоровы. Пеструха отелилась, бычок такой ладный, чёрный с лысиной во лбу, я его Угольком зову. Бегает за мной, как собачонка.
Ты пиши мне, как доедете, как кормят, не застудился ли. Пиши обо всём, мне всякая строчка теперь дорога. Пиши мне, я жду.
Твоя Тоня.
———
Конец июля 1941.
Здравствуй, Тоня, жена моя дорогая, и тебе, маманя, низкий поклон.
Доехали хорошо, ты не тревожься. Везли долго, но в тесноте, да не в обиде, ребята все справные подобрались, есть и наши, из соседнего района, земляки почитай. Кормят справно, не голодаем. Обмундирование выдали, сапоги добрые, не то что мои старые, которые я так и не починил, прости. Пускай маманя их Кольке-соседу отдаст, чего им стоять.
Тоня, я тут про щи твои вспомнил, так слюнки и потекли. Ничего, отвоюем, наварганишь ты мне щей полный чугун, я один и съем, ты не гляди что.
Про сено ты молодец. Только руки береги, не геройствуй там без меня. Это моё дело руки в кровь стирать, а твоё хозяйство держать да себя.
Пиши, как там Пеструха, как Уголёк твой растёт. Я как ваши письма читаю, так будто домой на час сбегал.
Обнимаю крепко. Степан.
———
14 сентября 1941.
Стёпушка.
Картошку выкопали. Уродилась нынче добрая, крупная, я думала, не управимся, а управились, всем колхозом друг дружке помогали. Спина у меня к вечеру не разгибается, ну да это пустое.
Степан, я тебе написать всё не решалась, а теперь скажу. Будет у нас дитя. По зиме, к февралю, бабка Лукерья говорит. Я сама не верила долго, думала, занемогла от работы, а оно вон что. Хожу теперь и сама с собой разговариваю, будто и не одна вовсе.
Ты не думай, я тяжёлого не подымаю, маманя следит, чуть что, ругается, прямо как ты. Корову доить можно, это не в тягость.
Холодает у нас. По утрам туман на речке стелется, я гляжу на него и думаю, где-то ты теперь, в тепле ли спишь. Отпиши скорее. Пиши мне, я жду.
Твоя Тоня.
———
Октябрь 1941.
Тоня! Тонюшка моя!
Я твоё письмо четыре раза перечёл, ребята уж смеются. Дитя! Господи, да я как обалделый хожу. Отец буду. Ты береги себя пуще глаза теперь, слышишь, никакой коровы, пускай маманя доит, я кому сказал.
Сын будет, назовём Иваном, в честь деда. А дочь родится, тут уж на твоё усмотрение, ты мать. Только пиши мне, как ты, как тебе можется, каждую малость пиши.
У нас тут переменилось всё, но это тебе знать не положено, и мне писать не велено. Ты про то не спрашивай. Скажу одно: жив-здоров, ноги-руки целы, а большего и не надо.
Покров скоро. Помнишь, год назад на Покров первый снег лёг, а мы с тобой с гулянья шли, и я тебе платок подарил, синий. Ты его носи. Тепло уже.
Целую вас обоих, тебя и того, кто там. Степан.
———
20 декабря 1941.
Родной мой.
Зима у нас встала крепкая, снегу намело по пояс, речку сковало. Я связала тебе варежки и носки шерстяные, две пары, шерсть своя, от наших овец, маманя пряла, я вязала. Посылку собрала: варежки, носки, сала кусок, маманя пирогов с картошкой напекла, до тебя, может, и зачерствеют, ну ты размочи в кипятке. Табаку положила, у деда Архипа выменяла на яйца.
Носи варежки, Стёпушка, не студи рук. Ты писал, тепло, а я по сводкам слышу, какие там у вас морозы стоят. Меня не обманывай, я не маленькая.
Дитя толкается, шустрое. Маманя говорит, парень, больно бойко пинается. А мне всё едино, лишь бы здоровенькое да чтоб ты дождался.
Пиши мне, я жду. Каждый день к окну хожу, не идёт ли почтальонка.
Твоя Тоня.
———
8 января 1942.
Тоня, радость моя.
Посылку получил, спасибо тебе и мамане. Варежки в самый раз, тёплые, ребята завидуют, у кого жёнки рукодельные. Сало мы поделили, по-братски, тут все свои. Пироги дошли, я их и зачерствелые с чаем умял, вкуснее ничего не едал.
Новый год встретили. Старшина нам по сто грамм положил, выпили за победу, за то, чтоб по домам скорей. Я за тебя выпил и за дитё. Ребята спрашивают, чего я улыбаюсь, а я молчу, своё думаю.
Ты про морозы не верь газетам да не вяжи себе. Мы в землянке, печурку топим, не пропадём. Варежки твои меня греют пуще печки, это я тебе верно говорю.
Береги себя. Скоро уж тебе рожать. Я тут места себе не нахожу, как подумаю, что меня рядом нет. Пиши сразу, как разрешишься, хоть строчку.
Твой Степан.
———
11 февраля 1942.
Стёпушка, отец ты мой дорогой.
Девятого февраля родила я. Дочка. Маленькая, тёмненькая, в тебя, и брови твои, насупленные. Кричала так, что вся изба ходуном, голосистая. Бабка Лукерья принимала, всё хорошо прошло, ты не тревожься обо мне.
Назвала Машей, Марией. Ты писал, на моё усмотрение, вот я и назвала, в честь моей покойной матери. Не серчай, что не спросясь, почта-то долго ходит, а её крестить надо было.
Лежу теперь, кормлю её, гляжу в окошко на снег и тебе говорю, будто ты слышишь: вот, Степан, дочка у нас. Машенька. Маманя над ней не надышится, нянчит, плачет от радости, старая.
Скорей бы ты её увидал. Она тебя ждёт, и я жду. Пиши мне.
Твоя Тоня, теперь и Машина мать.
———
Март 1942.
Тоня. Доченька у меня.
Письмо твоё пришло, я его в кармане ношу, у сердца. Маша. Мария. Хорошее имя, материнское, правильно ты сделала, в чём тут серчать. Дочка. Я и не знал, что так бывает, читаю про неё, а у самого руки трясутся, цигарку свернуть не могу.
Ты пиши про неё всё-всё. Как глядит, как ручки сжимает, спит ли по ночам. Я по строчкам твоим её себе и сложу, покуда вживую не увижу.
У нас тяжёлая пора, Тоня. Устаём. Но ты не думай дурного, это от работы устаём, не от чего другого. Я крепкий, ты знаешь. Доживём до лета, а там видно будет.
Целую вас, обеих моих. Береги Машу. И себя. Степан.
———
Конец апреля 1942.
Родной.
Весна пришла. Речка вскрылась, лёд пошёл, грохоту было на всю округу, Машенька со сна вздрогнула, заплакала. А я гляжу на воду и думаю, вот пойдёт лёд, потеплеет, и тебе там полегче станет.
Скоро сеять. Семенной картошки мало, по глазкам резать будем, маманя научила, как сажать, чтоб взошла. Корова доится, молоко есть, я Машу подкармливаю, своего не всегда хватает, исхудала я с зимы. Но ты не пиши мне беречься, я и так берегусь, мне теперь нельзя свалиться, у меня Маша.
Карточку нашу помнишь, что в сельсовете перед твоим уходом сняли, мы там оба деревянные сидим? Я её тебе в прошлое письмо вложила. Дошла ли? Гляди на нас.
Пиши мне, я жду. Маша растёт, тебя не дождётся.
Твоя Тоня.
———
Июнь 1942.
Тоня.
Карточку получил. Гляжу на нас каждый вечер. Ты тут строгая вышла, а Маши ещё нет, одни мы. Ничего, в другой раз втроём снимемся.
Тоня, ты прости, пишу коротко. Времени нынче мало, и не всё расскажешь, сама понимаешь. Ты главное знай: я вас люблю, тебя и Машу, и всё, что делаю, для вас делаю, чтоб вы под мирным небом жили.
Если письма реже пойдут, ты не пугайся и не думай дурного. Бывает, что и почте до нас не добраться, дороги такие. Ты пиши всё одно, я их потом разом получу и все прочту, по порядку.
Берегите себя. Маманю обними. Машу поцелуй за меня в обе щеки. А я тут… ладно. Потом допишу, зовут.
Твой Степан.
———
15 августа 1942.
Стёпушка, что же ты замолчал?
Последнее письмо твоё недописанное было, на полуслове оборвалось, «зовут» написал и всё. Я его уж наизусть выучила. Жду продолжения, а его нет и нет. Почтальонка идёт мимо, головой качает, и опять мимо.
Я себе говорю: это почта, ты ж сам писал, дороги плохие, до вас не добраться. Получишь ты мои письма разом и ответишь разом. Я и пишу, коплю для тебя.
У нас уборка началась, рожь жнём. Маша сидит уже, на одеяле, в холодке под телегой, пока я в поле. Зубок первый прорезался. Тебе бы поглядеть.
Степан, ты только пиши. Хоть строчку, хоть карандашом на клочке. Пиши мне, я жду. Я каждый день жду, слышишь.
Твоя Тоня.