— Проходите, проходите, не стесняйтесь! Это я молодым всё подняла, любуйтесь!
Раиса Петровна распахнула дверь шире и впустила в прихожую толпу гостей в куртках. Вера стояла у плиты с подносом и смотрела, как свекровь, сверкая массивными кольцами на пухлых пальцах, ведёт гостей по её, Вериной, квартире.
— Вот сюда смотрите, на потолок. Это лепнина! Художник расписывал, по эскизу. Ну а как иначе? Я ж не для голодранцев старалась, для сына!
Гости задрали головы. Расписной потолок с золотыми завитушками действительно стоил как подержанная иномарка. Вера это знала точно — она его и оплачивала.
— А двери поглядите! — Раиса Петровна хлопнула ладонью по дверце шкафа-купе. На зеркальной поверхности был напечатан городской пейзаж в три цвета. — Это 3D! По спецзаказу везли. Тут на одну такую дверь моей пенсии за год не хватит, а я не пожалела!
Тётка в леопардовой кофте уважительно поцокала языком.
Вера поставила поднос на стол и молча отошла к окну. Костя, её муж, как раз выскользнул на лоджию с пачкой сигарет.
Хозяин дома, который полчаса назад бодро встречал гостей, теперь старательно изучал собственный телефон.
— Шторы! — свекровь дёрнула тяжёлую портьеру с золотыми кистями. — Кисти ручной работы! Я молодым говорю: на красоте не экономят. Сама ездила выбирать. Дёшево хорошо не бывает.
Вера смотрела на эти кисти. Восемнадцать тысяч за пару. Перевод уходил с её карты, в субботу, пока свекровь сидела дома и смотрела сериал.
Гости рассаживались. Раиса Петровна командовала.
— Так, Зоечка, ты сюда. Гена, ты с краю, ты крупный. Сватья, вы рядом со мной. А вот это кресло, угловое, — она похлопала по спинке, — это моё место. Я тут часто сидеть буду. Я ж к молодым как к себе ездить стану, чего нам делить.
Вера разливала компот по бокалам. Молча.
Эту трёшку в новостройке за углом от метро они с Костей оформили полтора года назад. Первый взнос — два сто. Её добрачные накопления, девять лет работы аналитиком, копейка к копейке. Целевой перевод от её родителей застройщику по ДДУ — миллион восемьсот, с назначением платежа, чёрным по белому. Ремонт и вся эта золочёная красота — ещё миллион сто, с её карты, до рубля. Свекровь не вложила ни одной монеты.
— А вторую спальню, дальнюю, я себе присмотрела, — продолжала Раиса Петровна, накладывая себе салат чужой вилкой из общего блюда. — На старости лет. Чего ей пустовать? Детей-то нету. Так хоть бабка поживёт.
Зоя в леопардовой кофте подхватила:
— И правда, чего комнате простаивать.
Гена молча ел солёный огурец и в разговор не лез.
Вера поставила графин. Села.
— Кому я тут только всё это подняла, — свекровь обвела рукой комнату с лепниной. — Костеньку моего эта вон, — кивок в сторону Веры, — голой рукой брала. Ни кола ни двора. А я сына вытянула, ипотеку им пробила, красоту навела. Теперь живут как люди.
— Раиса Петровна, — ровно сказала Вера. — Вы что-то вкладывали в эту квартиру?
Свекровь будто не услышала. Развернулась к гостям и заговорила громче, чтобы все слышали.
— Я ж говорю, всё на мне. И знаете что? Тридцать два года бабе, а толку? Квартиру обставляют, потолки золотят, а ребёночка завести некогда. Работа у неё, видите ли, важнее. Сыч, а не баба. Я Костеньке так и сказала: с пустой женой живёшь.
В комнате стало тихо. Зоя замерла с вилкой. Гена перестал жевать огурец.
— Сыч? — переспросила Вера.
— А кто ж ещё! — Раиса Петровна торжествующе оглядела гостей. — Я в твои годы троих подняла! А ты потолки золотишь вместо детей!
Вера встала. Прошла к комоду в прихожей. Достала тонкую папку. Вернулась, села на своё место. Открыла телефон, нашла приложение банка.
— Золотила, говорите, — сказала она и положила телефон экраном вверх на стол, рядом с салатом. — Вот смотрите. Тут видно.
Раиса Петровна скосила глаза на экран.
— Перевод застройщику. ООО, договор долевого участия, номер. Назначение платежа: оплата по ДДУ за Веру Сергеевну. От моих родителей. Миллион восемьсот. Это первый взнос. — Вера пролистнула. — Дальше мои накопления, два сто. Карта на моё имя, открыта до того, как я Костю встретила. Ещё дальше — оплата ремонта. Лепнина — двести двадцать. Двери ваши любимые — сто восемьдесят. Кисти на шторах — восемнадцать. Всё с моей карты. Хотите, по датам пройдёмся?
Свекровь молча смотрела на экран. Рука с чужой вилкой опустилась на скатерть.
— Целевой перевод от родителей по ДДУ — это мои личные деньги. Добрачные накопления — мои. По закону они не делятся. Ни рубля вашего тут нет, Раиса Петровна. Ни в потолке, ни в дверях, ни в кистях.
Зоя в леопардовой кофте тихо отодвинула салат подальше от свекрови.
— Так что комнату на старости вы себе не присмотрели. И кресло угловое — не ваше место. И ездить как к себе не получится. — Вера убрала телефон. — Я вам её показывала, эту выписку, ещё в прошлом году. Вы сказали — «семья, чего считать». Я и не считала. Пока вы тут гостям не объявили, кто кого вытянул.
Свекровь беззвучно открыла и закрыла рот.
— Это… это Костя! Костенька, иди сюда! Она при гостях меня позорит!
С лоджии потянуло сигаретой. Костя приоткрыл дверь, оценил обстановку и сказал в щель:
— Мам, ну вы там разберитесь как-нибудь.
И закрыл дверь обратно.
Раиса Петровна поднялась было идти к лоджии, но на полпути села обратно на стул. Гости смотрели в тарелки.
— Гадюка, — выдохнула свекровь, но уже без прежнего напора. — Голодранка, я ж к тебе со всей душой.
— С пустой, — поправила Вера. — Вы сказали, я с пустой работой и пустая баба. Запомнила. А выписка не пустая. Тут всё до рубля.
Гена доел огурец и негромко сказал жене:
— Зой, поехали, что ли. Поздно уже.
Гости засобирались на удивление дружно. Куртки разобрали за пять минут. Раиса Петровна осталась сидеть в угловом кресле, которое только что назначила своим, и больше его своим не называла.
Прошло три недели.
Раиса Петровна Вере не звонила. Зато звонила Зоя — оказалось, она Вере дальняя родня по материнской линии, потому и оказалась за столом. Передала, что свекровь теперь по всему подъезду рассказывает, как «сын с женой выгнали родную мать на улицу», но кресло угловое больше не поминает и комнату на старости тоже. А ещё насчёт лепнины в чужом разговоре проговорилась: «художник дорого взял», — будто сама платила. Зоя послушала и трубку положила. Они с Геной теперь к свекрови на чай не ходят.
Костя пару дней ходил тихий, потом завёл разговор про «мать всё-таки немолодая, надо бы помириться». Вера ответила, что мириться ей не за что — она не ссорилась, она показала бумагу.
Дальнюю спальню, которую свекровь присмотрела себе, Вера переделала под кабинет. Поставила стол, второй монитор, повесила полку.
А выписку в тот же вечер распечатала ещё в двух копиях и убрала в комод. На всякий.