В прихожей стояли чужие тапки — войлочные, в катышках, тридцать восьмого размера. Из дальней комнаты тянуло хлоркой и чем-то кислым, больным. На вешалке висело пальто, которое Лена видела один раз в жизни — на похоронах свёкра, четыре года назад.
Она так и стояла на пороге, не разуваясь, с сумкой редиски в руке.
— Серёж? — позвала тихо.
Муж вышел из кухни, вытирая руки о её полотенце. С лицом школьника, забывшего дневник.
— Лен, ты только не кричи, ладно? Мама привезла тётю Зою.
Сумка с редиской и творогом сползла с плеча на пол. Лена смотрела на мужа и не понимала, почему он стоит у её холодильника, в её квартире, и говорит «мама привезла», как будто речь о банке варенья.
— Куда привезла?
— Ну… к нам. Временно.
Из дальней комнаты — той самой, где у Лены кабинет, монитор, два экрана, наушники и вся её удалёнка — раздался тонкий, капризный голос:
— Серёженька! Утку принеси, миленький!
С Серёжей они жили шесть лет. Поженились, когда Лене было тридцать четыре, ему — тридцать восемь. Оба не первый брак, оба без детей, оба, как тогда казалось, наученные. Двушка на Уралмаше досталась Лене от отца — он умер за год до свадьбы. Лена доделала ремонт уже после загса, сама, на свои. Серёжа тогда работал в логистике, потом сократили, потом он «искал себя», и вот уже третий год искал — то курьером, то менеджером по продажам каких-то фильтров для воды.
Свекровь, Тамара Игнатьевна, жила в трёшке в Пионерском. Шестьдесят восемь лет, пенсия плюс «помощь от детей», маникюр раз в две недели, гель-лак тёмно-вишнёвый, потому что «жизнь короткая, надо себя радовать». Лену она невзлюбила сразу — за то, что та «не родила Серёженьке», за то, что «командует на кухне», за то, что зарабатывает больше мужа и не делает из этого тайны.
А две недели назад у Тамары случилась беда. Её старшая сестра Зоя, восемьдесят два года, упала в своей квартире в Берёзовском и сломала шейку бедра. Операцию делать побоялись — сердце. Положили домой. Сиделки — от тысячи восьмисот до двух с половиной за смену. Сын Зои живёт в Калининграде, прилететь не может, деньги обещал «по возможности».
Тамара позвонила Лене сама. Прямо, минуя сына, — такого за шесть лет не было ни разу.
— Леночка, нам надо поговорить серьёзно. По-семейному.
«По-семейному» оказалось так. Сидели на кухне у свекрови, чай в синих чашках, сушки. Серёжа молчал, ковырял ногтем клеёнку. Тамара говорила долго, с придыханием — про сестру, про детство, про то, как Зоя её, маленькую, от собаки спасала.
— И вот я подумала, — закончила свекровь и посмотрела Лене прямо в глаза, — у вас же двушка. Кабинет этот Серёжин… ну, ваш… его можно освободить. Ты же удалённо работаешь, на кухне посидишь. Не на улице.
Лена аккуратно поставила чашку.
— Тамара Игнатьевна, а у вас же трёшка.
— У меня, Леночка, ремонт не для лежачих. Ковры, паркет. И запах, ты пойми. Я уже не в том возрасте, чтобы запахи терпеть, у меня давление.
— А я в том?
Свекровь поджала губы.
— Ты молодая. И потом, Серёжа же твой муж. Это его тётя. Святое дело.
Серёжа поднял голову.
— Лен, ну правда. Маме надо помочь, ты же всё равно дома сидишь, на удалёнке. Подумаешь, бабушка в углу полежит. Месяц-два.
Лена посмотрела на мужа. На его джинсы с обвисшими коленями, на трёхдневную щетину, на чашку, из которой он пил. И сказала ровно:
— Нет.
— В смысле — нет? — Тамара даже наклонилась вперёд.
— В прямом. Тётю Зою я к себе не возьму. Если денег на сиделку не хватает, я готова обсудить пансионат — в Берёзовском как раз есть приличные. Тысяч сорок-пятьдесят в месяц. Могу сама позвонить, узнать, организовать перевозку. Платную медицинскую, с носилками. Счёт пришлю вам.
В кухне стало тихо. Только холодильник гудел.
— Ты что сейчас сказала? — медленно произнесла свекровь. — Ты сейчас мою сестру в богадельню сдать предлагаешь? За мой счёт?
— Я предлагаю взрослое решение взрослого человека. Уход за лежачим больным — это работа. Я свою работу работаю. Если хотите — наймите специалистов. У меня нет ни образования, ни сил, ни желания мыть чужого человека.
— Чужого?! — у Тамары задрожал подбородок. — Это родная кровь!
— Ваша родная. Не моя.
Серёжа дёрнулся.
— Лен, ну ты чего. Это перебор.
— Перебор — это привезти лежачую женщину в чужую квартиру и поставить хозяйку перед фактом. Вот это перебор. А я пока ничего не сделала.
Уходили молча. Уже в машине Серёжа сказал:
— Ты её добила.
— Я её предупредила.
Через четыре дня Лена поехала в «Меги». Нужны были тонер для принтера, кофе в зёрнах и новые шторы для кабинета — старые она зацепила колесом кресла и порвала. Шёл дождь, не сильный, обычный апрельский. Серёжа дома сидел, смотрел сериал про следователя.
Она задержалась — встретила в «Перекрёстке» знакомую, разговорились, потом кофейня, потом ещё в одно место. Вернулась часов в шесть.
И увидела чужие тапки.
— Серёжа. Ты её впустил.
Это был не вопрос. Лена стояла в прихожей в пальто, не разуваясь.
— Лен, ну а что я мог? Мама приехала с ней на такси. Тётя плачет, мама плачет. Я что, на лестнице их оставлю?
— Да.
— Что — да?
— На лестнице оставить. Или вернуть в такси. Сказать: извини, мама, мы с женой это не обсуждали, разворачивайся.
Из кабинета снова:
— Серёженька, миленький, утку!
Лена прошла мимо мужа. Открыла дверь своего кабинета. Стол был сдвинут в угол, монитор стоял на коробке. Посреди комнаты — раскладушка, на раскладушке маленькая высохшая старушка под цветастым пледом. Пахло мочой, лекарствами и старостью. На полу — две клетчатые сумки, набитые, и пакет с памперсами для взрослых.
Старушка повернула голову.
— Здравствуй, деточка. Я Зоя. Ты Леночка?
— Здравствуйте, Зоя… — Лена осеклась. Она даже отчества не знала.
— Степановна, — подсказала старушка. — Ты не сердись на Тамарку. Она с детства такая, всё решает за всех. Я ей говорила — не повезут меня к чужим людям. А она — поехали, поехали…
Лена закрыла дверь. Тихо. Прошла на кухню. Серёжа стоял у плиты, грел чайник.
— Где твоя мама?
— Уехала. Сказала, завтра приедет, привезёт ещё вещи и таблетки.
— Завтра она сюда не войдёт.
— Лен.
— Серёж, послушай меня очень внимательно. Это моя квартира. Купленная моим отцом, доставшаяся мне до брака, оформленная на меня. Ты тут прописан, да, но не собственник. Ты впустил в моё жильё постороннего лежачего человека без моего согласия.
— Лена, не начинай свои юридические эти…
— Это называется самоуправство. А если она тут одна окажется — оставление в опасности. Статья сто двадцать пятая.
Серёжа поставил чайник так резко, что вода плеснула на плиту.
— Ты бабку сдавать собралась?! Восьмидесятилетнюю?!
— Я собралась вернуть её туда, откуда её привезли. К её сестре. У сестры трёшка, пятнадцать минут на машине.
— Мама не возьмёт.
— Возьмёт. Или соцслужба заберёт. Я тебе сейчас не угрожаю, Серёж. Я просто говорю, как будет.
Он смотрел на неё, и Лена впервые за шесть лет увидела в его глазах не лень и не обиду, а настоящий страх.
Ночью она не спала. Сидела на кухне с ноутбуком, искала. Соцзащита Орджоникидзевского района. Телефон горячей линии Минсоцполитики Свердловской области. Образец заявления. Платная перевозка лежачих — три фирмы, цены от четырёх с половиной до восьми тысяч по городу.
Потом открыла приложение банка. У неё с Серёжей была общая карта — её зарплатная, к которой она два года назад выпустила ему дополнительную. На бензин, на продукты. Серёжа знал пароль от её приложения — она сама когда-то показала, чтоб он мог за коммуналку платить, когда она в командировке.
Она нажала «отвязать допкарту». Подтвердила по смс. Заблокировала её. Сменила пароль в приложении. На всякий случай — пин-код от ноутбука.
Из кабинета слышалось дыхание Зои Степановны. Тяжёлое, с присвистом. Лена сходила, посмотрела. Старушка спала. Лена поправила ей плед.
Потом вернулась на кухню и набрала свекровь.
— Тамара Игнатьевна, доброе утро. Не разбудила? Семь часов уже. Записывайте: завтра в десять утра приедет платная перевозка. Заберёт Зою Степановну. Адрес доставки — ваш. Стоимость — шесть тысяч двести, я уже оплатила, счёт перешлю вам на карту. Также я вызвала на сегодня социальную службу — они зафиксируют факт оставления вашей сестры в чужой квартире без согласия собственника. Это нужно мне для документов, не пугайтесь.
— Ты… ты что мелешь?! — голос свекрови был сиплый, со сна. — Какая служба?!
— Социальная. Если откажетесь принять сестру — её определят в государственное учреждение. Я как собственник жилья её содержать не обязана и не буду. Всего доброго.
И отключила.
В девять утра приехала женщина из соцслужбы — спокойная, в очках, с папкой. Лена впустила, показала Зою Степановну, объяснила ситуацию. Без эмоций. Женщина записала, сфотографировала, дала Зое Степановне попить из своей бутылочки. Серёжа вышел из спальни в трусах и футболке, попытался что-то говорить, но женщина так на него посмотрела, что он замолчал.
— Гражданка Соколова, — обратилась она к Лене, — вы как собственник вправе требовать. Я составлю акт. Если родственники откажутся — вызовем перевозку в наш центр временного пребывания. Бесплатно для бабушки, но условия там, сами понимаете…
— Родственники не откажутся, — сказала Лена.
В половине одиннадцатого приехала перевозка. Двое крепких ребят в синей форме аккуратно переложили Зою Степановну на каталку. Старушка молчала, только смотрела на Лену. Уже в коридоре, у двери, сказала:
— Деточка, ты прости. Я не хотела к вам.
— Я знаю, Зоя Степановна. Вы поправляйтесь.
— Не поправлюсь я.
Лена не нашлась что ответить. Просто кивнула.
Тамара Игнатьевна встречала перевозку у подъезда. Лена потом узнала от соседки её этажа — та случайно вышла мусор выносить. Свекровь стояла в халате, с маникюром тёмно-вишнёвым, и кричала на санитаров:
— Куда?! Куда вы её?! Я не вызывала!
— Адрес доставки — ваш. Оплачено. Распишитесь.
— Я не приму!
— Тогда мы её на лавочку у подъезда положим. Платная услуга — доставка по адресу. Дальше — не наша ответственность.
Свекровь приняла.
В тот же вечер позвонила Серёже. Серёжа сидел на кухне у Лены, ел её борщ — не борщ даже, суп с фрикадельками, — и плакал. Тамара кричала так, что Лена слышала из своей комнаты, через две закрытые двери.
— Ты! Ты! Я тебя растила! Я для тебя! А ты позволил этой!.. Этой!..
Серёжа молчал в трубку. Потом сказал:
— Мам, я перезвоню.
И не перезвонил.
В субботу Лена ушла к подруге Ирине на весь день. Сказала Серёже — нужно подумать. Серёжа кивнул. Он за эти дни ходил тихий, говорил вполголоса, на еду смотрел, как будто забыл, как её жевать.
У Ирины пили чай, разговаривали. Ирина — юрист, по гражданским делам, как раз по таким вопросам.
— Лен, ты молодец, что карту заблокировала. Это первое, что бабы забывают. У меня клиентка была — муж за две недели сто восемьдесят тысяч с её карты снял, пока она маму хоронила.
— Ир, я хочу, чтобы он съехал.
— Развод?
— Не знаю. Сначала пусть съедет. Я не могу с ним под одной крышей, пока всё это варится.
— Имеешь полное право. Он не собственник. Прописка не даёт права жить, если собственник против. Можешь через суд снять с регистрации, если упрётся. Но обычно достаточно поговорить.
— А если упрётся?
— Тогда исковое о выселении. Месяца три-четыре. Но он, по твоим рассказам, не из бойцов.
Лена допила чай.
— И ещё. Я хочу выставить ему счёт.
— Какой?
— За клининг квартиры. После Зои Степановны там запах. Памперсы две недели стояли. Ковёр на выброс. Профессиональная уборка с дезинфекцией — я узнавала, двенадцать тысяч за двушку. Плюс химчистка матраса, плюс новый ковёр.
Ирина хмыкнула.
— Юридически — не взыщешь без договора. Морально — выставляй. Пусть давится.
— Я и хочу, чтоб давился.
Серёжа собирал вещи в воскресенье вечером. Не спорил. Спросил только:
— Куда мне идти?
— К маме. У неё трёшка. Места хватит.
— Лен, она меня сейчас… она меня съест.
— Это ваши с ней дела. Ты сделал выбор, когда впустил её сестру в мою квартиру. Теперь живи с этим выбором. Буквально.
Он сложил две сумки. Третью — с зимними вещами — оставил «потом заберу». Лена не возражала.
В прихожей, уже в куртке, он повернулся.
— Лен. Я правда думал, что это нормально. Что семья — это семья.
— Серёж. Семья — это когда друг друга спрашивают. А не ставят перед фактом.
Он постоял ещё секунду, как будто ждал, что она передумает. Потом ушёл.
Лена закрыла дверь. На два оборота.
В понедельник она вызвала клининг. Две женщины в зелёной форме приехали в десять, работали до трёх. Вынесли матрас, ковёр, постирали шторы, протёрли все поверхности с хлорсодержащим. Лена сидела на кухне с ноутбуком — у неё был созвон с командой из Москвы, релиз на следующей неделе.
После клининга она открыла телефон. Сфотографировала акт выполненных работ. Двенадцать тысяч четыреста. Плюс матрас — восемнадцать тысяч, уже заказала на «Озоне». Плюс ковёр — четырнадцать. Плюс перевозка Зои Степановны — шесть двести.
Итого — пятьдесят тысяч шестьсот.
Открыла переписку с Серёжей. Скинула все четыре чека одним сообщением. Написала сверху:
«Счёт за гостеприимство. Срок оплаты — две недели. Реквизиты прежние, карту обратно не открою, переводи по номеру телефона».
Поставила телефон экраном вниз.
Подошла к окну кабинета — теперь снова кабинета, пустого, чистого, пахнущего лимонным средством. На подоконнике стояла её кружка с недопитым кофе. Лена взяла её, сделала глоток.
Вернулась за стол, поправила монитор и открыла рабочий чат.