Андрей толкнул дверь и сразу почувствовал запах. Борщ. С чесноком и салом. Его любимый, который Оля варила раз в полгода, не чаще. Обычно отмазывалась: «Дорого, долго, потом вся плита грязная». А тут — с утра понедельника. Странно.
Он вошел в коридор и скинул кроссовки. На пол упал кусок засохшей грязи — вчера ездил на дачу, проверить, не сорвало ли теплицу ветром. Оля за это его пилила вечно: «Грязь тащишь, как с колхоза». Сейчас не пилила. Ее вообще не было видно.
Из кухни доносился мужской смех. Негромкий, сытый, довольный. Так смеются, когда уже выпили первую рюмку и закусили.
Андрей замер. В голове — ни одной мысли. Только гул, как в трансформаторной будке. Он забыл папку с договором на тумбочке в прихожей. Тумбочка была пустая. Папка лежала на полу, рядом с чьими-то стоптанными мокасинами. Не его. Его нога в такие не влезла бы.
Он поднял папку. Сунул под мышку. И пошел на кухню.
Оля сидела за столом. Напротив нее — мужик лет сорока пяти, грузный, с залысинами. Перед ним стояла тарелка борща. Перед Олей — тоже. Между ними — бутылка и две рюмки.
Мужик поднял голову, и Андрей увидел его глаза. Так смотрят, когда никуда не торопятся и чувствуют себя на своем месте.
— О, Андрюха! — мужик улыбнулся. У него не хватало переднего зуба. — А мы тут это... обедаем. Ты проходи, садись. Оля, дай хозяину тарелку.
Хозяину. Он сказал это так, будто хозяин здесь — сам Андрей и есть, но зашел он в гости.
Андрей не знал этого человека. Никогда не видел.
— Ты кто? — спросил он. Голос был чужой. Хриплый.
— Серега я, — мужик не встал, просто кивнул. — Серега. Я Оле диван привез. Она ж говорила тебе, что старый продавился? Вот, мы с ребятами подогнали новый. Почти даром.
Диван. Андрей вспомнил. Две недели назад Оля сказала, что диван в зале совсем развалился — пружины вылезли, спать невозможно. Андрей пообещал посмотреть в выходные. Выходные прошли — он чинил теплицу. Диван остался как был.
Он перевел взгляд на жену. Оля сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на него без страха. Вообще без страха. Вот что его резануло. Она не испугалась. Она не вскочила. Она просто сидела и ждала, что будет дальше.
— Андрюш, — сказала она спокойно. — Сережа правда диван привез. Я его борщом угостила. Ты же сам говорил: «Хороших людей надо кормить».
Она улыбнулась. Краем губ. Так, будто они играли в какую-то игру и она только что сделала ход.
Реклама. ООО «Яндекс Маркет», ИНН 9704254424, erid: 5jtCeReNx12oajze1vEaypL
Андрей молчал. Он смотрел на стол. На две рюмки.
— Сколько я должен за диван? — спросил он.
— Да брось, — Серега отмахнулся. — Свои люди — сочтемся. Я ж не чужой.
— Сколько?
Серега переглянулся с Олей. Она чуть заметно пожала плечами — мол, ответь, не обостряй.
— Ну... себестоимость — пятьдесят, — сказал Серега осторожно. — Плюс доставка, пацанам на пиво... Шестьдесят пять. Но я ж не беру с друзей.
— Я тебе не друг, — Андрей достал телефон, открыл банк. — Диктуй номер.
— Слышь, Андрюх...
— Диктуй. Номер.
Серега посмотрел на Олю. Она кивнула. Едва заметно. Но Андрей заметил. Этот кивок был как пощечина. Она разрешила. Она разрешила чужому мужику взять деньги с ее мужа.
Серега продиктовал номер. Андрей перевел шестьдесят пять тысяч. Положил телефон на стол.
— Теперь вали.
Серега встал. Не спеша. Взял свою зажигалку со стола. Сунул в карман. Протянул руку к пачке сигарет.
— Сигареты оставь, — сказал Андрей.
— Чего?
— Сигареты. Оставь.
Серега хмыкнул, бросил пачку на стол и вышел в коридор. Через секунду хлопнула дверь.
Они остались вдвоем.
Оля сидела и смотрела на Андрея. Она не плакала. Она не оправдывалась. Она просто смотрела. И в этом взгляде было что-то, чего Андрей никогда раньше не видел. Презрение? Усталость? Или облегчение — что всё наконец вышло наружу?
— Ты доволен? — спросила она тихо. — Ты заплатил. Ты унизил человека. Ты показал, кто тут хозяин. Тебе легче?
— Легче? — Андрей усмехнулся. — Ты серьезно?
— Да, серьезно. Ты пришел, всё испортил, выгнал нормального мужика, который мне помог. Просто помог, понимаешь? У него жена два года назад умерла. Он один. Он ищет общения. А ты...
— А я заплатил ему шестьдесят пять тысяч, — перебил Андрей. — За общение.
Оля замолчала. Потом вдруг встала, подошла к плите и начала убирать тарелки. Движения были резкие, злые.
— Ты вообще не понимаешь, что такое одиночество, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты приходишь домой в девять, ешь и ложишься спать. Ты не разговариваешь со мной. Ты не замечаешь меня. Я могу хоть голой ходить — ты не посмотришь. А Сережа... он меня слушает. Он мне комплименты говорит. Он диван привез, потому что я попросила, а ты полгода обещал.
— То есть я виноват, — Андрей кивнул. — Я работаю. Я плачу ипотеку. Я чиню теплицу, чтобы у нас были огурцы. Я забываю документы и возвращаюсь домой. И я виноват, что ты варишь борщ чужому мужику.
— Ты виноват, что меня нет в твоей жизни! — она резко развернулась. Глаза у нее горели. — Ты виноват, что я жду тебя как дура, а ты приходишь и даже не целуешь! Ты виноват, что я плачу по ночам, пока ты спишь! Ты хоть раз спросил, почему я плачу? Хоть раз?
Он не знал, что она плачет. Он вообще не думал об этом. Он думал о кредите за машину. О протечке в крыше на даче. О договоре, который надо подписать до завтра.
— Ты даже сейчас не знаешь, что сказать, — Оля усмехнулась. — Потому что тебе нечего сказать. Ты пустой, Андрей. Ты — работа, деньги и грязь с дачи. И всё.
Он должен был взорваться. Должен был заорать. Но он молчал. Потому что она была права. Не в том, что Серега — хороший. А в том, что он, Андрей, давно уже не муж. Он — источник денег. Он — тело на диване.
И от этой правоты внутри что-то лопнуло.
Андрей взял со стола чужую пачку сигарет. Вытащил одну. Закурил. Первая затяжка за три года. Дым обжег горло. Он закашлялся.
— Ты чего? — Оля уставилась на него. — Ты же бросил.
— Я много чего бросил, — сказал он хрипло. — Например, себя.
Он докурил до фильтра, глядя в стену. Потом затушил окурок прямо о клеенку. Осталась дырка. Оля дернулась, но ничего не сказала.
— Знаешь, что самое смешное? — Андрей поднял на нее глаза. — Я ведь не знаю, спала ты с ним или нет. Может, он правда диван привез. Может, ты правда ему борщ сварила из благодарности. Может, всё чисто. Но мне уже всё равно. Потому что дело не в нем.
— А в чем? — Оля смотрела на него с вызовом.
— В тебе. Ты не испугалась. Когда я вошел — ты не испугалась. Ты сидела и смотрела на меня как на чужого. Как на того, кто мешает. Ты даже не попыталась сделать вид, что что-то не так. Ты просто ждала, когда я уйду.
Оля молчала.
— И я уйду, — Андрей встал. — Прямо сейчас.
Он взял папку, вышел в коридор, обулся. Оля не побежала за ним. Не закричала. Не заплакала. Она стояла в дверях кухни и смотрела. Всё с тем же непонятным выражением — не то презрение, не то облегчение.
— Ты вернешься, — сказала она, когда он взялся за ручку двери. — Ты всегда возвращаешься.
Андрей обернулся. Посмотрел на жену. На глаза, которые смотрели сквозь него.
— Может быть, — сказал он. — А может, нет.
Он спустился по лестнице, не дожидаясь лифта. На третьем этаже в кармане завибрировал телефон. Теща. Елена Викторовна. Уже доложили. Быстро.
Он сбросил. Телефон зазвонил снова. Сбросил опять. На третьем звонке поднял.
— Андрей, ты что там устроил?! — голос тещи был как сирена. — Ты зачем человека выгнал?! Ты зачем Олю унижаешь?!
— Елена Викторовна, — Андрей закурил вторую сигарету, привалившись плечом к стене. — Ваша дочь жива. Здорова. Сыта. У нее новый диван. У нее борщ на плите. Чего вы хотите?
— Я хочу, чтобы ты вернулся и извинился!
— Перед кем? Перед ней? Или перед Серегой?
— Перед обоими! — теща почти визжала. — Сережа — приличный человек! Он помог! А ты пришел, нахамил, заплатил ему как грузчику и выгнал! Ты вообще соображаешь, что творишь?
— Соображаю, — Андрей затянулся. — А вы соображаете, что ваша дочь сидит с чужим мужиком на моей кухне? И не боится. Понимаете? Ей не страшно. Ей плевать.
В трубке повисла пауза. Потом теща сказала — уже тише, другим голосом:
— Андрей, ты ее не знаешь. Ты ее никогда не знал. Она несчастна с тобой. Она мне год назад сказала. А я ей сказала: «Терпи». Думаешь, мне легко?
Андрей молчал.
— Ты хороший, — продолжала теща. — Ты работящий. Ты не пьешь. Ты деньги в дом несешь. Но ты не муж. Ты сосед по квартире. И если ты этого не понимаешь — ты дурак.
Она сбросила.
Андрей смотрел на телефон. Экран погас. В отражении он увидел свое лицо — серое, с провалившимися глазами. Он выглядел как человек, который только что проиграл. Но кому? Сереге? Оле? Теще? Или самому себе — тому Андрею, который десять лет назад стоял в ЗАГСе и думал, что впереди — счастье.
Он спустился во двор, сел в машину, завел мотор. На руле остались грязные следы от пальцев. С дачи. Теплица. Помидоры. Пленка.
Андрей смотрел на свои руки и думал: а что, если Оля права? Что, если он сам всё разрушил? Не изменой — а отсутствием. Не злостью — а равнодушием.
Он достал телефон и набрал Олю.
— Да, — ответила она сразу. Голос был уставший.
— Оль, — сказал он. — Скажи честно. Ты с ним спала?
Пауза. Долгая. Секунд пять.
— Нет, — сказала она наконец. — Не спала. Но хотела. Ты это хотел услышать?
— Да, — сказал Андрей. — Именно это.
Он сбросил. Нажал на газ и выехал со двора. В зеркале заднего вида мелькнуло окно их кухни. Там горел свет.
Он ехал и думал: «Не спала. Но хотела».
И от этой мысли было тошно. Но впервые за весь этот день он почувствовал что-то кроме злости. Что-то похожее на правду.
Через час он сидел у друга Вовчика на кухне, пил холодное пиво и смотрел в стену.
— Чего делать будешь? — спросил Вовчик.
— Не знаю, — Андрей пожал плечами. — Может, вернусь. Может, нет. Может, ей нужен не я, а кто-то, кто будет слушать и привозить диваны.
— А может, ей нужен ты, но не такой, как сейчас, — сказал Вовчик. — А ты не умеешь по-другому.
Андрей промолчал. Он открыл вторую бутылку и долго смотрел на этикетку. Он вспомнил, как они с Олей пили такую же на пляже в Крыму, десять лет назад. Тогда он умел по-другому. Или ему казалось.
---
Псли бы жена сказала «не спала, но хотела» — это измена или нет? И что бы вы сделали на месте Андрея?