Санька разбил планшет в среду. Я так и знал. Заклеил экран защитной плёнкой, а он всё равно треснул угол — то ли об стол, то ли об пол. Паутина по экрану, сенсор глючит, нажимаешь в одно место — срабатывает в другом. Я грязный как чёрт после смены, руки в мазуте, а сын сидит на ковре в зале и тычет пальцем в мёртвую зону.
— Пап, оно не тыкается!
— Потому что нефиг кидать, Сань. Я же говорил.
Он надулся. Четырёхлетний пацан, моя копия. В пижаме с динозаврами, которую я сам выбирал в «Детском мире». Жена тогда сказала: «Возьми размер побольше, он растёт». Взял. До сих пор впору.
Я уезжал в командировку через два дня. Объект в Тверской области, пыльный цех, переналадка станков. Платят копейки, но других заказов не было. Лера за завтраком молча пила кофе и листала телефон. Я сказал: «Может, посидим вечером, проводите?» Она пожала плечами, не отрываясь от экрана.
— У меня дела.
Я не стал допытываться. Устал.
В гостиницу заселился под вечер. Номер — дыра дырой, советская девятиэтажка, переделанная под хостел. Пахло хлоркой и чужой жизнью. На тумбочке пластиковый стакан с мутным разводом, явно не мыли со времён прошлого постояльца. Я бросил сумку на кровать, стянул ботинки и сел разбирать документы. Глаза слипались.
Телефон зазвонил в полдесятого.
Видеозвонок. От Саньки.
Я удивился. Лера обычно не давала ему звонить в командировках. Говорила: «Не дёргай отца, он уставший». А тут — сам. Я провёл пальцем по экрану, и на меня уставилась его хитрая мордаха.
— Пап, я тебе секрет покажу!
Он орал так, что динамик захлёбывался. Я поморщился, хотел убавить громкость, но промахнулся пальцем и вместо этого чуть не сбросил звонок. Телефон дёрнулся в руке, изображение замерло, потом снова ожило.
— Сань, не кричи так, ухо режет.
Он не слушал. Он уже бежал куда-то с планшетом. Изображение скакало, смазывалось. Потолок. Люстра. Край шкафа-купе с оторванной наклейкой — Санька ещё в прошлом году отколупал. Я всматривался в эти мелькающие картинки и пытался понять, что вообще происходит. В голове было пусто. Просто тупое мельтешение.
— Смотри! — заорал он снова и резко опустил планшет вниз.
Пол. Коврик у входной двери. На коврике стояли чёрные ботинки. Тяжёлые. С рифлёной подошвой.
Я смотрел на эти ботинки секунды три. И не понимал.
Нет, правда не понимал. В голове пронеслась какая-то дичь. Что это Санькины новые ботинки, например. Что ему купили взрослую обувь на вырост. Что это сосед зашёл за солью. Что это доставка. Мозг отказывался складывать картинку. Я тупо смотрел на чёрную кожу, на рифлёную подошву, на капли грязной воды на ламинате — и не складывал.
— Сань, это чьё?
— Дяди Коли!
— Какого дяди Коли?
— Ну дяди Коли…
И он уже бежал дальше. Я услышал в трубке шум воды — глухой, трубный звук, как будто кто-то мылся в душе. Или спускал воду в туалете. Звук шёл из глубины квартиры.
— Сань, кто в ванной?
— Дядя Коля! — он уже не слушал меня, он бежал в спальню показать машинку. — Он всегда моется, когда приходит! Мама говорит, он чистый!
Планшет в его руках ходил ходуном. Камера зацепила край двери в спальню. Она была приоткрыта. На кровати, поперёк покрывала, лежал мой синий халат. Скомканный. И мужские джинсы. Не мои. Тёмно-серые, с ремнём.
Я отвёл телефон от лица. Зачем — не знаю. Как будто хотел отодвинуть от себя картинку. И в этот момент связь моргнула. Изображение рассыпалось на пиксели, звук захрипел, и экран погас.
— Сань? Саня!
Тишина. Я нажал на экран. Ещё раз. Ещё. Палец скользил по стеклу, оставляя потный след. Я попытался перезвонить, но нажал не ту кнопку. Телефон завис. Я вырубил его кнопкой. Руки тряслись.
— Да твою ж мать, — прошептал я и швырнул телефон на кровать.
Включил заново. Набрал жену. Первый гудок. Второй. Сброс.
Я набрал ещё раз. Снова сброс.
Я встал с кровати, подошёл к окну, вернулся обратно. Сел. Встал опять. В голове билась одна мысль: я неправильно понял. Мне показалось. Я просто устал, глаза слипаются, экран глючил. Дяди Коли не существует. Или это какой-то её родственник. Троюродный брат из Вологды. Заехал в гости, по-родственному. Бывает же?
Я стоял и придумывал оправдания для собственной жены. Как идиот.
Телефон зазвонил снова. Видео. От Саньки. Я нажал «принять» и чуть не выронил трубку.
— Пап, ты куда пропал?
Санька сидел на диване в зале. За его спиной орали мультики, мелькали яркие пятна. На спинке дивана висела чья-то рубашка. Мужская. Клетчатая. С расстёгнутым воротом. Не моя.
— Сань, — я говорил медленно, проглатывая окончания. — А где мама?
— Мама на кухне, — он пожал плечами и потянулся за машинкой. — Они с дядей Колей ужинают. Я тоже хочу, но меня не пускают. Говорят, я маленький.
Из динамика донёсся смех. Женский. Лера смеялась. Потом мужской голос, приглушённый, слов не разобрать, но интонация такая — хозяйская, ленивая, как говорят у себя дома.
Я снова сбросил звонок. На этот раз случайно. Палец дрогнул, и я нажал красную кнопку вместо того, чтобы перевернуть камеру. И не стал перезванивать.
Заблокировал телефон. Бросил его на тумбочку экраном вниз.
Я продержался ещё три минуты. Потом встал, поднял телефон — на экране уже была паутина, как на Санькином планшете, — и набрал Нину Петровну.
Она ответила сразу. Я услышал фон — телевизор бубнил, сериал про милицию.
— Нина Петровна, — я запнулся. — Там... у Леры... чужой мужик в квартире. Санька рядом. Я в командировке. Я не знаю... я не...
— Ты в адеквате? Соображаешь?
Я повторил. Она бросила трубку.
Дальше — провал. Сорок минут. Я сидел на кровати. Потом стоял у окна. Потом зачем-то начал собирать сумку — покидал туда вещи, документы, не глядя, комом. Потом вытряхнул всё обратно. Я не ехал. Я ждал.
Телефон зазвонил. Видео. От тёщи.
Я принял. И первое, что увидел, — пол. Трясущийся пол в моём коридоре. Нина Петровна держала телефон в опущенной руке и шла. Она тяжело дышала. Из глубины квартиры доносился крик. Лера орала матом. Но связь была плохая, звук рассыпался на куски:
— ...да кто... ты... такая... врываться...
— ...я... взрослая... имею...
— ...ребёнок дома! — это уже тёща.
Камера дёрнулась, в кадр попала рука Нины Петровны — она схватилась за косяк. Изображение смазалось. В углу экрана мелькнула чья-то тень. Здоровый мужик выходил из спальни. В расстёгнутой рубашке. Мятые джинсы. Босиком. Рыжеватый. С красной мордой. Он что-то говорил, но звук рвался:
— Вы... снимаете... Совсем... ехали...
Я не разбирал слов. Только обрывки. Телефон тёщи ходил ходуном, картинка прыгала. На секунду камера повернулась, и я увидел Саньку. Он стоял в дверях кухни. В пижаме с динозаврами. Прижимал к груди красную машинку. Смотрел. Просто смотрел. Глаза по пять копеек.
— Саня... — прошептал я в трубку, хотя он не мог меня слышать.
Лера выскочила в коридор. Красная, зарёванная, в моей старой футболке. Она что-то кричала, размахивала руками:
— ...не лезь... он хороший... он... женится... обещал...
— ...не обещал, — голос Коли прорвался сквозь помехи. — ...не придумывай...
Камера дёрнулась и упала. Телефон выскользнул у тёщи из рук — я услышал глухой стук и шипение. Экран погас. Только звук. Шаги. Хлопок двери. Тишина. Потом голос Нины Петровны, глухо, как будто она говорила откуда-то сверху:
— Сереж, ты тут? Я уронила. Санька плачет. Я его забираю. Сереж?
— Я тут, — выдавил я. — Забирайте. Я завтра приеду.
— Хорошо.
Гудки.
Я сидел на кровати и смотрел в стену. Обои в полоску. Трещина на штукатурке. Пластиковый стакан на тумбочке. Я взял его, сжал в кулаке. Пластик хрустнул. Швырнул в угол.
Я вернулся домой на следующий день к обеду. Я открыл дверь своим ключом.
В прихожей стояли мои тапки. Чужих ботинок не было. Я прошёл на кухню.
Лера сидела за столом. Перед ней стояла открытая бутылка коньяка. Моя. Из заначки за холодильником. Нашла.
— Приехал? — спросила она, не поднимая головы.
— Приехал.
Я сел напротив. Она подняла глаза. Красные, опухшие. Пахло перегаром.
— Он ушёл. Сказал, что я дура.
— Он прав, — сказал я. — Ты дура.
Она всхлипнула. Потянулась к бутылке. Я убрал.
— Вещи собирай.
— Ты меня выгоняешь?
— Да. Поживёшь у мамы. Или у Коли. Мне плевать.
Она вцепилась в край стола.
— Ты не можешь. У нас ребёнок.
— Саньке нужна мать, — сказал я. — А не женщина, которая водит мужиков и говорит им при сыне, что он станет новым папой.
Она замолчала. Потом посмотрела на меня. И я увидел — не раскаяние. Злость.
— Ты слабак. Ты всегда был слабаком. Думаешь, справишься один? Через месяц приползёшь.
Я не ответил. Встал, вылил остатки коньяка в раковину. Взял с подоконника зарядку от Санькиного планшета, сунул в карман.
— Я поехал к Саньке. Чтобы тебя здесь не было, когда я вернусь.
— Ты пожалеешь. Я подам на алименты. Я тебя по миру пущу.
Я вышел на лестничную площадку, закрыл дверь, прислонился к стене. Я стоял и пытался вспомнить, выключил ли свет в коридоре. Потом подумал: какая разница. Пусть горит. Пусть счёт приходит.
Спустился по лестнице. На третьем этаже соседка выглянула:
— Серёж, у вас всё нормально? Кричали вчера.
— Нормально. Разводимся.
Она охнула. Я вышел во двор, сел в машину, поехал к сыну.
---
Санька бросился мне на шею. Лохматый, родной, в пижаме с динозаврами. Я зарылся носом в его макушку. Пахло детским шампунем и бабушкиными пирожками.
— Пап, а дядя Коля больше не придёт?
— Нет. Не придёт.
— Жалко. У него машинка была хорошая. Красная.
— Купим другую. Лучше.
Сказал и понял: денег нет. Вообще. На карте минус, ипотека просрочена, садик. А я обещаю.
Нина Петровна стояла в дверях кухни.
— Спасибо, — сказал я.
— Да не за что.
Мы вернулись домой. Я вышел на балкон. Закурил. Смотрел на соседние пятиэтажки, на мигающий фонарь, на «Газель» с мятым крылом.
Докурил, затоптал окурок и вернулся в квартиру. Санька спал на разложенном диване, раскинув руки. Красная машинка лежала рядом на подушке. Я поправил одеяло, убрал машинку на тумбочку. Постоял над ним. В пижаме с динозаврами, лохматый, родной.
И тут он открыл глаза. Видимо, почувствовал, что я рядом. Посмотрел на меня сонным, мутным взглядом и спросил шёпотом:
— Пап, а мама завтра домой вернётся?
Я открыл рот. Закрыл. Потом сел на край дивана и положил ладонь ему на голову.
— Нет, Сань. Не вернётся.
Он помолчал. Потом спросил:
— Это потому что я планшет разбил?
У меня внутри что-то рухнуло. Не заскрипело, не треснуло — просто рухнуло целиком, как прогоревшая балка.
— Нет, сынок. Ты тут ни при чём. Совсем ни при чём.
Он кивнул и закрыл глаза. Через минуту уже дышал ровно.
А я сидел рядом и смотрел в стену. Телефон пискнул. Сообщение от нее.
«Скажи Саньке, что это ты меня выгнал. Я не собираюсь выглядеть плохой матерью».
Я перечитал трижды. Потом посмотрел на спящего сына. Потом снова на телефон.
И понял, что не знаю, что говорить ему утром.
---
Что вообще говорят ребёнку в таких случаях?