— Дача — это ж семейное, а ты что, одна тут расселась на всех соток?
Зинаида Петровна по-хозяйски толкнула калитку и вкатила в её, Маринин, двор чемодан на колёсиках. Марина отложила секатор у грядки с клубникой. На дорожке за свекровью уже выгружались из такси ещё двое — внук с подругой.
— Здрасьте. А я вас не ждала.
— Так сюрприз же! — Зинаида всплеснула руками, и массивные золотые кольца блеснули на пухлых пальцах. — Сёмочка сказал, у тебя дача готовая, банька, всё как у людей. Чего ей пустовать? Мы на недельку. Может, на две.
— Двушка маленькая в доме, — буркнул Сёма, внук, не отрываясь от телефона. — Но на сезон сойдёт.
— На сезон?
— Ну а чего ему стоять-то, дому. — Зинаида уже шла к крыльцу, оценивающе щупая взглядом свежую обшивку. — Семья ж. Своя кровь — это святое.
Марина смотрела, как чужие чемоданы заезжают на её крыльцо.
Это крыльцо она красила сама. Три выходных подряд, на коленях, валиком. Дачу она строила восемь лет. Не «строила» в смысле наняла бригаду — а копила, отказывала себе, брала смены за двоих в бухгалтерии, продала бабушкину комнату в Туле за один миллион двести и каждую копейку, до рубля, вложила сюда. Участок пятнадцать соток в полутора часах от Москвы, дом, баня. Восемь лет она боялась, что не потянет ипотеку на стройматериалы. Прошлым летом боль закончилась — последний платёж ушёл, и дом наконец стал её. Полностью её.
И вот по её крыльцу едет чужой чемодан.
— Маринк, а кто это там у тебя? — окликнула соседка тётя Валя через сетку забора.
— Гости, — ответила Марина. — Незваные.
— А-а. — Тётя Валя понимающе кивнула и скрылась за смородиной.
Зинаида уже распахнула дверь, прошла в комнату и оглядела её, как ревизор склад.
— Тесновато. Вот эту стену между кухней и комнатой убрать бы. Простор нужен, мы ж не на одну ночь. Сёмочка, ты вечером глянь, что там за стена, может, и снесём.
— Снесём? — переспросила Марина с порога.
— Ну а чего. Тебе же лучше будет. — Свекровь грузно опустилась на её диван, скинула босоножки. — Чаю поставь, дорога долгая. И полотенца где? В баню вечером пойдём, ты протопи.
Марина не двинулась.
— Откуда вы вообще адрес взяли?
— Так Сёмочка дал! — Зинаида просияла, будто похвалили. — Я всей родне растрезвонила, мол, у Маринки дача отстроилась, кто хочет летом — велкам. Уже Люба с Серпухова собирается, и Толик с детьми. Места ж всем хватит, пятнадцать соток!
Всем растрезвонила. Адрес её дачи.
Телефон в кармане фартука завибрировал. Незнакомый номер.
— Алё, Мариш, это Люба! Мы с девчонками в субботу подъедем, ты баньку готовь. Адрес мне твоя свекровь скинула, всё, не теряй, едем! — И короткие гудки.
Заявку на лето приняли без неё. И утвердили.
К вечеру Марина протопила баню — потому что проще было протопить, чем слушать. Натаскала воды. Постелила гостям в комнате, сама легла на раскладушке в пристройке. Сквозь стену всю ночь раскатисто храпела Зинаида. Сёма с подругой до двух ночи гоняли музыку с телефона и хохотали. В пять Марине вставать на электричку — в понедельник работа, удалёнка отменялась, начальство вызвало в офис.
Она лежала и считала. Баллон газа — она оплатит. Вода из скважины — насос её, электричество её. Завтра четверо ртов завтракают её яйцами и её сыром. Кофе она брала свой, на неделю.
В шесть утра, не сомкнув глаз, она варила гостям кашу.
— Слушай, а яичницу можешь? — Сёма зевнул, плюхнулся за стол. — Я кашу не ем. И кофе покрепче.
— Сёмочка растёт, ему белок нужен, — подхватила Зинаида, входя в халате. — Маринк, ты яиц-то прикупи, на ораву не напасёшься. И мяса. Мы ж не сухомяткой тут.
— Прикупить.
— Ну а как. Хозяйка ты или кто? — Свекровь намазывала масло толстым слоем на её хлеб. — Раз пустила — корми. Это ж элементарно, родню уважать надо.
Подруга Сёмы, девица с длинными ногтями, открыла её холодильник и без спроса достала йогурт. Съела стоя, ложку бросила в раковину.
— А вайфай тут есть? — спросила, не представившись.
— Есть.
— Слабый какой-то. Ты бы тариф сменила, гостям же неудобно.
Марина поставила кружку на стол. Тихо.
— Гостям.
К пятнице «на недельку» превратилось в «до конца августа, чего туда-сюда мотаться». Зинаида повесила на её веранде свой халат, заняла её любимый шезлонг и командовала с него, как с трона.
— Маринк, ты в субботу-то Любе постели в бане, там тепло. А Толик с детьми в большой комнате встанут, мы потеснимся. И стену ту всё-таки снеси, я Сёмочке сказала, он молотком вечером постучит, прикинет.
— Сколько человек в субботу?
— Ну, Люба с двумя подружками. Толик, жена, трое детей. Да я тут ещё Раисе сказала, она с дедом подъедет. Человек двенадцать наберётся. — Зинаида благодушно обмахивалась газеткой. — Ничего, в тесноте не в обиде. Дача-то семейная теперь.
— Семейная.
— А ты как думала? — Свекровь прищурилась. — Одна тут расселась, ни мужа, ни детей. Тридцать восемь баб, а всё одна куковала. Хоть людей в дом пустишь, поживёшь по-человечески.
— Тридцать восемь?
— Ну а чего я, неправду говорю? — Зинаида фыркнула. — Поздно уже тебе перебирать-то. Радуйся, что родня есть. Помрёшь — кому всё это? А так хоть Сёмочке отойдёт.
Марина положила половник на плиту. Ровно положила. Помолчала.
— Сёмочке.
— Ну а кому. Своя кровь.
В тот же вечер Сёма действительно постучал молотком по стене. По её несущей стене.
— Не лезь к стене, — сказала Марина.
— Да бабка просила глянуть. — Внук постучал ещё. — Снесём — просторнее будет, дискотеку можно устроить.
— Стена несущая. Снесёшь — дом сложится.
— Да ладно, чё ты понимаешь. — Он замахнулся снова.
Марина забрала у него молоток. Спокойно, из руки.
— Это не твой дом.
— Ну пока не мой, — хмыкнул Сёма и ушёл к телефону.
Пока не мой. Двадцать три года парню, а уже расписал, где у него тут дискотека будет.
В субботу к полудню у калитки выгружались машины. Люба с двумя подружками, у каждой по баулу. Толик, жена и трое детей, которые тут же побежали топтать клубнику. Раиса с дедом. Зинаида встречала всех на её крыльце, как хозяйка поместья, и раздавала её комнаты:
— Любаш, ты в баньку. Толик, вы в большую. Раиса, на веранде раскладушка. Маринка нам каши наварит, не переживайте, голодными не уйдёте!
Двенадцать человек. На её пятнадцати сотках. Дети уже сорвали половину клубники. Жена Толика открыла её сарай и вытаскивала её садовые стулья. Дед Раисы закурил прямо на крыльце и стряхивал пепел в её горшок с петуниями.
Марина стояла у калитки и смотрела на это всё.
Потом ушла в дом. Вернулась с папкой.
— Зинаида Петровна.
— Чего тебе? Видишь, я гостей размещаю.
— Гости пусть постоят минуту.
Марина открыла папку и положила на садовый стол выписку из Росреестра. Свежую, заказала неделю назад.
— Вот собственник. Одна фамилия. Моя. Дом, участок, баня — всё на мне. Куплено за мои. Бабушкина комната в Туле, миллион двести. Восемь лет ипотеки. Последний платёж — прошлым летом.
— И чего? — Зинаида поджала губы. — Семья ж.
— Семья — это те, кого приглашают. — Марина положила рядом второй лист. — А это договор с фирмой. Завтра меняют замок на калитке и на доме. Личинку и навесной. Ключ будет один. Мой.
За столом стало тихо. Люба перестала разбирать баул. Толик уставился в землю. Жена его медленно поставила садовый стул обратно.
— Ты… ты нас гонишь? — Зинаида привстала с шезлонга. — Родную мать мужа на улицу?
— Я вас не звала. — Марина смотрела ровно. — Сегодня переночуете. Завтра к полудню всё свободно. Машины вон стоят.
— Да как ты смеешь! Я тебя на ноги ставила, когда вы с Олегом расписывались! Я тебе… я мать!
— Олег умер четыре года назад. — Марина не повысила голоса. — Вы на похороны не приехали. А адрес дачи у вас нашёлся.
Зинаида хватанула ртом воздух — и села обратно в шезлонг, так и не дойдя до Марины. Газетка выскользнула из пальцев на дорожку.
Сёма, который двадцать минут назад прикидывал, где поставит колонки для дискотеки, теперь очень внимательно изучал что-то в телефоне и к спору не подключался. Когда дед Раисы спросил «а что, едем уже?», внук первым пошёл к машине — грузить свой чемодан на колёсиках.
— Поехали, чего уж, — буркнул Толик и подхватил младшего на руки. Жена его уже вела детей к калитке, не глядя на свекровь.
Люба молча застегнула баул.
Утром в воскресенье у калитки стояла фирма по замкам. К полудню двор опустел. Зинаида уезжала последней, в том же такси, грозя через окно, что «ноги её здесь больше не будет» и что «Олег в гробу перевернётся». Марина закрыла за такси калитку. Новым ключом.
Через две недели позвонила тётя Валя — та самая соседка, что через забор всё видела. Она зимует в городе в одном подъезде с Раисой и пересказала по-соседски.
Зинаида, оказывается, всем в Серпухове рассказывала, что «невестка-стерва выгнала больную старуху на мороз» — это в июле-то. Люба с ней рассорилась: выяснилось, что баулы в баню Зинаида ей обещала «навсегда, дача-то семейная», а оказалось — ни кола, ни двора. Сёма перестал звонить бабке — у того, говорят, своя история с подругой и кредитом, не до тётки. Раиса с дедом, по словам тёти Вали, в ту историю больше не лезли. А Толик один прислал Марине короткое сообщение: «Извини за детей и клубнику».
Марина прочитала, не ответила.
Замок навесной на калитке проверила — держит. Запасной ключ от него убрала в шкаф, в ту самую папку, к выписке. Один. Свой.