Русский быт

– Тань. Это Светка. Я как раз положила в кастрюлю последнюю морковку. Голос узнала с первого слога, хотя не слышала его лет восемь — с похорон нашей завучихи Тамары Викторовны. Конфорка тихо шипела, мигала синим под донышком. – Свет. – Слушай. Тётя Зина упала. На лестнице у себя в коммуналке, прямо у входной двери. Голень. Гипс наложили в Острогожске, отправили домой. Лежит одна. Я выключила газ. – Когда упала? – Шесть дней назад. Я только сегодня узнала, через Лену Кудрявцеву, она в поликлинике сидит...

Двадцать восьмого апреля я стояла в «Магните» с тележкой, в которой лежало шесть кило свиной шеи, и понимала, что не могу заставить себя дойти до кассы. Просто стояла между стеллажами с майонезом и смотрела на это мясо, как на приговор. Телефон завибрировал. Зоя, золовка. «Мы выезжаем тридцатого, нас семеро. Лёша сказал, ты шашлык делаешь? Возьми ещё баранины, Костик не ест свинину теперь». Костику четырнадцать. В прошлом году он ел свинину за обе щёки, облизывал пальцы и вытирал их о мою скатерть...

Четыреста двадцать рублей. Именно столько не хватало на упаковку «Ксарелто», когда в аптеке на Декабристов мне сказали, что льготный рецепт просрочен на два дня. Я стояла у кассы, перекладывая карточку из руки в руку, и думала не о лекарстве — о том, что Зинаида Павловна опять скажет мне вечером: «Ты даже это не можешь нормально сделать». Двадцать третье ноября, вторник. Смена в «Леруа» начиналась в восемь, рецепт я забрала накануне у терапевта в поликлинике на Чуйкова, а в аптеку заехала до работы — специально встала в шесть, чтобы успеть...

Пачка фарша в руках весила ровно восемьсот граммов — я уже не взвешивала, научилась определять на ощупь. Восемь котлет. По две на человека. Ни одной лишней. За спиной Лёшка тащил из коридора рюкзак, младшая Алина канючила про кроссовки, а из комнаты золовки доносился мультик на полной громкости, и её средняя, Кристина, хохотала так, что звенел стакан на полке. Я стояла у плиты и лепила котлеты, как автомат. Раз, два, три, четыре. Перевернула доску. Пять, шесть, семь, восемь. Всё. Наташка появилась...

Кастрюля лежала в раковине вверх дном, а по белому кафелю стекали бурые ручейки — свекольные, с жиром. Я стояла в дверях кухни с пакетом из «Пятёрочки» в руке и смотрела, как Валентина Петровна вытирает плиту моей тряпкой с таким лицом, будто совершает подвиг. — Вылила, — сказала она, не оборачиваясь. — Там столько перца было, что Лёшеньке нельзя. Ему после инфаркта острое противопоказано. Лёшеньке сорок семь. Инфаркт у него был в марте — микро, без стента, две недели в кардиологии и выписка с рекомендациями...

Галина стояла в коридоре с пакетом из «Пятёрочки» — шесть кило, лямка врезалась в пальцы — и не двигалась. За дверью кухни её дочь Анжела говорила зятю Вадиму: «Она реально думает, что мы без неё не проживём. Пусть думает. Пока варит, стирает и сидит с Тёмкой — пускай. Но на день рождения опять придётся звать, а это значит — она припрётся с утра и будет весь день путаться под ногами, изображать хозяйку». Вадим засмеялся. Негромко, как смеются над чем-то, что не смешно, но понятно. — Ну так и скажи ей, что не надо...

Дмитрий положил перед ней листок А4, сложенный вдвое, и сказал: — Прочитай. Я всё обдумал. Наталья развернула. Почерк мужа — мелкий, с нажимом. Двенадцать пунктов. Первый: «Я съезжаю к Лёхе на первое время». Третий: «Алименты — по минималке, я буду оформляться как самозанятый». Пятый: «Ипотеку гаси сама, квартира на тебя записана». Седьмой: «Марине скажи, что папа в командировке, не хочу травмировать». Двенадцатый: «Если будешь адекватной — помогу с переездом, когда найду жильё». — Что это? — спросила она, хотя уже поняла...

Восемьдесят девять рублей за килограмм бананов — ценник криво висел на картонке за стеклом «Пятёрочки», и Наталья смотрела на него, потому что смотреть в телефон больше не могла. Там, в мессенджере, светилось сообщение от свекрови: фотография чужой кухни — белый глянец, встроенная техника, фартук под мрамор — и подпись: «Диана ремонт закончила. Вот у людей руки из правильного места растут». Наталья закрыла экран, положила телефон на пассажирское сиденье и несколько секунд просто сидела в машине на парковке...

Галина стояла в дверном проёме своей — бывшей своей — комнаты и смотрела на то место, где три часа назад был её рабочий стол. Монитор лежал на полу у стены, системный блок задвинули под подоконник, а на освободившемся пятачке Валентина Петровна уже расстилала покрывало на раскладном диване, который Галина видела впервые в жизни. — О, Галь, ты рано, — свекровь даже не обернулась. — Мы думали, ты до шести в «Пятёрочке». Галина не была в «Пятёрочке». Галина ездила сдавать квартальную отчётность клиенту...

Телефон зазвонил, когда Ира несла коробку с кружками через всю комнату. Номер незнакомый, московский. Она прижала трубку плечом к уху, потому что ставить коробку на пол было жалко — там только что вымыли ламинат, и Катька ползала с тряпкой вдоль плинтусов. - Алло, слушаю. - Ира, это Вадим. Вадим Краснов. Помнишь меня? Коробка поехала вниз. Ира подхватила её коленом, кое-как пристроила на подоконник и села на стул, который стоял посреди комнаты, обмотанный плёнкой. - Помню, - сказала она после паузы...

Звонок в дверь ударил по тишине — резкий, требовательный, в половине одиннадцатого ночи. Анна отставила чашку и замерла. Павел в командировке до завтрашнего вечера. Соседи в такое время не ходят. В доме пахло корицей и яблочным пирогом. Их с Павлом маленький мир, выстроенный за семь лет. Она нехотя поднялась, поправила кардиган, подошла к двери и глянула в глазок. На крыльце стояла девушка. Мокрая куртка, тёмные волосы прилипли к бледному лицу. — Кто там? — Откройте. Пожалуйста. Это касается вашего отца...

Тамара стояла в прихожей свекровиной двушки и слушала, как золовка Лариса диктует мужу Виктору номер какого-то риелтора. Виктор послушно записывал в телефон, кивая, как первоклассник на линейке. Двадцать пять лет брака — и вот тебе, Тамара, итог: муж записывает чужие номера в чужой квартире, которую ты три года мыла на четвереньках. Зоя Ильинична умерла одиннадцать дней назад. Тамара сама обнаружила её утром — пришла, как обычно, перед сменой в поликлинике, ключом открыла дверь, а свекровь лежала на кровати с таким спокойным лицом, будто просто решила не вставать...