Лена открыла холодильник и замерла. На средней полке — пустота. Там, где утром лежал кусок пармезана за восемьсот рублей, теперь только крошки и обрывок плёнки. Маслины, которые она везла из «Ленты» специально к субботе, тоже исчезли. Банка из-под красной икры стояла на дверце — пустая, вымытая, аккуратно поставленная обратно. Будто издевались.
— Серёж, — позвала она ровным голосом. — Серёж, иди сюда.
Муж пришёл из комнаты в трениках, жуя бутерброд. С её сыром, между прочим. С последним.
— Ты икру ел?
— Какую икру?
— Красную. Которая в дверце стояла.
Серёжа посмотрел на банку так, будто видел её впервые. Потом пожал плечами.
— Мама, наверное. Они же с Витькой заходили утром.
— Они зашли и съели всё.
— Лен, ну ты чего. Ну поели люди.
Лена закрыла холодильник. Открыла. Закрыла снова. На дверце висел магнитик из Анапы — единственное, что вызывало хоть какие-то тёплые чувства в этой кухне сейчас.
— Серёж. Я в пятницу купила продуктов тысяч на восемь. На субботу-воскресенье. Сегодня суббота, час дня. Сыр сожрали, икру сожрали, маслины сожрали. На обед что?
— Ну сходим в магазин.
— Я уже ходила. Вчера.
— Ну сходи ещё раз, делов-то.
Вот так. Делов-то.
Свекровь Тамара Игнатьевна жила в соседнем доме с младшим сыном Витей. Витя был, как говорила сама Тамара Игнатьевна, «творческой натурой» — то есть нигде не работал уже лет восемь. Витьке стукнуло тридцать четыре, он ходил в кофте с протёртыми локтями и рассуждал о криптовалютах. Иногда мать давала ему денег «на проекты». Иногда — Серёжа, тайком от Лены. Не очень-то и тайком, если честно: Лена — бухгалтер, у неё с дебетом-кредитом строго, и переводы мужа она видела сразу. Спрашивала. Серёжа отмахивался: «Лен, это мои, я работаю». Она отмахивалась тоже. Чужие деньги — чужая голова. Тогда казалось: пусть. У него брат, у него мать. Не лезть.
А вот холодильник — это уже её, общий, на её зарплату наполовину. И пустой холодильник второй год подряд раздражал её сильнее, чем все Серёжины переводы вместе взятые.
Свекровь приходила к ним два-три раза в неделю. У неё был свой ключ — Серёжа дал, когда они только въехали, «вдруг что». Это «вдруг что» растянулось на четыре года.
— Леночка, я просто хотела тебе борщик привезти, — щебетала Тамара Игнатьевна по телефону. — А вас не было, я решила подождать.
Борщика, разумеется, не было. Был пустой холодильник.
— Тамара Игнатьевна, а сыр вы тоже ждали?
— Какой сыр, доченька?
— Пармезан. Восемьсот рублей кусок.
В трубке помолчали. Потом — со вздохом, будто Лена обвиняла её в краже бриллиантов:
— Леночка, ну чего ты считаешь. Мы же одна семья.
Одна семья. Хорошее слово. Особенно когда из этой семьи только одни покупают, а другие приходят и едят.
Через неделю — повторение. Лена приехала с работы в восемь, открыла холодильник: исчезли четыре куриные грудки, упаковка творога, половина торта, который она везла маме на день рождения. День рождения был завтра.
Лена села на табуретку и попробовала дышать как учили в йоге, на которую она ходила ровно три раза.
Не помогло.
— Серёжа.
— М?
— Торт где?
— Какой торт?
— Тот, что я в кондитерской заказывала. На мамин юбилей. Половины нет.
Серёжа высунулся из ванной с зубной щёткой.
— А, мама с Витькой заходили чай попить. Витька сказал, торт классный.
— Ага. Витька оценил. Завтра у моей мамы юбилей, Серёж. Шестьдесят пять лет. Я этот торт две недели назад заказала. Под имя. С надписью.
— Ну купим другой.
— В одиннадцать вечера в субботу? С надписью «Любимой маме»? Где?
Серёжа задумался. Думать ему было трудно, потому что во рту торчала зубная щётка, а в голове — ничего.
— Лен, ну чё ты как маленькая. Ну торт. Ну поели.
Лена встала. Прошла в комнату. Достала из шкафа коробку из-под обуви, где у неё лежали чеки за последний месяц. Высыпала на стол.
— Считай. Это моя зарплатная карта, это твоя, это совместные. Я закупаюсь два раза в неделю. За март — сорок две тысячи. Только продукты. Вдвоём мы столько не съедим, Серёж, я тебе как бухгалтер говорю. Это твоя мама с Витькой пасутся. Я два года молчала. Хватит.
— Лен, ну ты прям как следователь.
— Я не следователь. Я просто наконец посчитала.
— Слушай, — Серёжа посмотрел на неё тем самым взглядом, от которого её всегда корёжило. Снисходительным. — Ну мама пожилой человек. Пенсия маленькая. Витьке тридцать четыре, он ищет себя. Чё нам, жалко, что ли? Мы же не нищие.
— Витя ищет себя в моём холодильнике.
— Лен.
— Что — Лен? Серёж, у меня вопрос. Простой. Когда твоя мама последний раз приходила с продуктами? Хоть с батоном? Хоть с пакетом кефира?
Серёжа молчал.
— Я скажу. Никогда. За четыре года — никогда.
— Она нам пирожки приносит.
— Из моей муки. Которую забирает в пятницу, потому что «у вас же есть, а у меня кончилась». Серёж, ау. Ты вообще здесь живёшь?
К весне Лена дозрела. Март выдался слякотным, на работе авралы из-за квартального отчёта, она приходила домой выжатая. И каждый раз — как розыгрыш. Каждый раз — а что сегодня?
В пятницу Лена забрала у свекрови ключ. Просто пришла, позвонила в дверь и попросила:
— Тамара Игнатьевна, ключ верните, пожалуйста. Мы замок поменяли.
Та опешила. Потом залепетала про «семья же», про «как же так», про «Серёженька знает?». Лена стояла на пороге и молчала. Свекровь сходила в комнату, принесла ключ. На связке болтался брелок-сердечко — Лена помнила, она сама его дарила на восьмое марта в первый год. Вот тебе и сердечко.
Вечером пришёл Серёжа. Узнал — от матери, конечно, она первая позвонила. Багровел Лена видела его таким редко: обычно вялый, как варёная макаронина, а тут аж шею раздуло.
— Ты что, мою мать выгнала?
— Я забрала ключ от своей квартиры.
— Это и моя квартира!
— Половина. И я тебе ключ не отбирала. А мама твоя пусть звонит и приходит, когда мы дома. Как все нормальные люди.
— Знаешь что, Лен. Знаешь что. Мама правильно говорит — ты жадная.
— Ах, мама говорит. Ну надо же.
— Да! Говорит! Что ты жадная и что мне с тобой не повезло!
— Серёж, передай маме, что повезло мне. Что я больше не кормлю её и Витьку. Иди к ним, раз там так хорошо.
Он ушёл. С сумкой. Хлопнул дверью так, что с полки в прихожей упала ваза — та самая, керамическая, из Гжели, что Лена возила из командировки. Не разбилась. Только надкололась с краю.
Лена подняла её, поставила обратно. Села на пол в коридоре и сидела минут двадцать. Не плакала. Просто сидела.
Прошло три недели.
Серёжа не звонил. Лена тоже не звонила. На работе её Светка из соседнего отдела всё пыталась выпытать, что случилось, но Лена отшучивалась: ремонт, мол, у мамы помогаю. Светка не верила, но не лезла.
В первую неделю Лене было плохо. Во вторую — никак. В третью — она поняла, что впервые за четыре года не считает в уме, сколько денег ушло на чужой рот. И что холодильник у неё полный. И что она по вечерам читает, а не слушает, как Серёжа объясняет ей, почему Витька — гений, просто его никто не понимает.
В среду вечером в дверь позвонили.
На пороге стоял Серёжа. Похудевший. С пакетом. В пакете — батон, кефир, два яблока.
— Можно?
Лена посторонилась.
Он сел на ту же табуретку. Поставил пакет на стол. Долго молчал.
— Лен, я хотел сказать… Ты была права.
— Угу.
— Витька… — он запнулся. — Витька у мамы давно деньги тащит. Не пятьсот рублей и не тыщу. Он у неё пенсию забирал — почти всю, оставлял три-четыре тысячи на хлеб. Говорил: «Мам, я вложу, через месяц верну вдвое». Она четыре года ждала, что вернёт. Каждый месяц ждала. Я вчера к ней пришёл — у неё в холодильнике полпачки гречки и яйцо. Одно. Она в магазин не ходит давно — Витька «приносит». А Витька приносил что подешевле, и то не всегда.
— А деньги где?
— А деньги, Лен, у Витьки были. Он у нас, оказывается, в покер играет. Через интернет. Мама вчера мне в голос сказала — она знала, что Витька «не туда» вкладывает, год как догадалась. Но молчала. Боялась, что я с ним рассорюсь, что Витька на улицу уйдёт. Сидела на гречке и молчала. А у вас, говорит, сытно, и Леночка добрая. Лен, она у вас наедалась. Понимаешь? Она два раза в неделю к вам приходила, чтоб поесть нормально.
Лена молча налила ему чаю. Без сахара — Серёжа всегда пил без сахара, она помнила.
— Так а икру кто жрал? Сыр? Маслины?
— Витька. Он с ней увязывался. Он в холодильник лез, пока она на кухне сидела. Мать только вчера это вслух сказала. Знала ведь. Знала и молчала.
Лена смотрела на него и чувствовала: ничего. Совсем ничего. Ни злорадства, ни жалости. Будто рассказывают про соседей с пятого этажа.
— И ты, значит, пришёл.
— Я пришёл. Лен, я был дурак. Я был… — он искал слово. — Я виноват. Я всё, что ты говорила, — всё было правдой. Я просто не хотел видеть. Мать же. Брат же.
— Угу.
— Лен, — он поднял глаза. — Я могу вернуться?
Вот тут она задумалась. Всерьёз. Не для красоты.
— Серёж. Помнишь, я тебе говорила про мамин юбилей? Шестьдесят пять. Я приехала к ней с половинкой торта, в коробке из-под целого. Знаешь, что мама сказала? Ничего не сказала. Просто посмотрела на меня. И я при ней разревелась как дура — впервые за десять лет. Прямо в прихожей. Потому что мне было стыдно. Перед ней стыдно.
— Лен…
— А ты мне сказал тогда — «ну чё ты как маленькая». Помнишь?
— Помню.
— Серёж, ты четыре года мне говорил «ну чё ты». Каждый раз. По любому поводу. Когда твоя мать ключом открывала нашу дверь, когда Витька жрал мой сыр, когда я плакала, когда я просила, когда я орала. «Ну чё ты, Лен». А теперь у тебя у самого «чё», и ты пришёл. Понимаешь, в чём разница?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь.
Он сидел и смотрел в стол. В пол. В свои руки. Куда угодно, только не на неё.
— Лен, я квартиру эту в ипотеку с тобой брал. Я ж всё равно тут половина.
Вот оно. Вот наконец-то.
— Знаешь, Серёж. Я в понедельник к юристу ходила. Мне всё расписали: соглашение о разделе у нотариуса, потом банк, потом вывод созаёмщика, потом доля. Это месяцы, а не три дня. Я в курсе. Я не дурочка с заявлением. Я готова платить тебе твою половину — не сразу, по графику, как договоримся. Я согласна на оценку. Я согласна на нотариуса. Я не согласна на одно — чтобы ты тут жил и говорил мне «ну чё ты».
— Лен, я не про деньги!
— А про что, Серёж? Про любовь? Ты три недели сидел у мамы и вернулся, когда выяснилось, что брат — игроман, а мать на гречке. Ты не любить пришёл. Ты пришёл, чтоб тебя пожалели. И покормили.
Он встал. Помолчал. Достал из пакета батон, кефир, яблоки. Положил на стол.
— Это тебе.
— Не надо.
— Возьми, Лен. Пожалуйста.
Она посмотрела на батон. На кефир. Потом подошла, открыла холодильник — там лежало всё своё, купленное на свои, никем не тронутое. Положила Серёжины яблоки в ящик для овощей. Кефир — на полку. Батон — на стол.
— Спасибо. А теперь иди.
— Лен…
— Иди, Серёж. У меня завтра рано на работу.
Он постоял ещё. Подождал, видимо, что она передумает. Не передумала.
Когда дверь закрылась, Лена прошла в прихожую. Сняла с полки гжельскую вазу — ту, со сколом. Повертела в руках. Скол был некрасивый, острый, царапал ладонь.
Она открыла мусорное ведро под раковиной и опустила вазу туда. Аккуратно, чтобы не разбить других вещей. Вернулась в кухню. Отрезала кусок Серёжиного батона. Намазала маслом. Села. Стала есть.
Батон был свежий.