Тамара сидела на крыльце в той самой позе, в какой садятся, когда уже всё. Не плачут, не звонят, не идут в дом. Сидят. В руке — мятая тряпка, которой только что вытирала клеёнку после семерых. Семерых, на шести сотках в Кубинке.
Из дома доносилось: «Том, а постельное-то поменяешь? Мы ж завтра ещё на одну ночь». Это золовка Ритка. Приехала в пятницу с мужем и двумя пацанами, в воскресенье вечером объявила, что «остаёмся до среды, чего нам, в Москве жара».
Тамара тряпку не отжала. Положила рядом на ступеньку, мокрым на доски. И смотрела перед собой — на куст смородины, который второй год собиралась подвязать и не подвязывала, потому что то картошка, то салаты на всю компанию, то Ритке полотенце, то свекровь зовёт: «Томочка, а кефирчик у нас есть?».
Так её и нашёл Сергей. Муж пришёл с участка, в руках секатор, на майке зелёные полосы от травы.
Сел рядом. Не на ту же ступеньку — на нижнюю, чтобы лицо её было выше. Не обнял. Просто сел плечом к её колену.
— Том.
Она не ответила.
— Том, ты чего?
Она помолчала и сказала тихо, в смородину:
— Я больше не могу, Серёж.
Он посидел. Достал из кармана пачку семечек — у него всегда в кармане семечки, привычка с армии, — щёлкнул одну, выплюнул шелуху мимо ступеньки.
— Тогда не будем.
Вот так. Не «потерпи, лето короткое», не «мама же, Том, ну ты что», не «Ритка одна с детьми, куда ей». А — «тогда не будем».
У Тамары в горле что-то размякло. Она первый раз за это лето почувствовала, что её слышат не для того, чтобы потом всё равно сделать по-своему.
Когда Ритка с мужем уехали (в среду, и Тамара им ещё дала с собой банку огурцов и пакет ранней клубники с грядки), они с Серёжей сели на кухне. Достали тетрадку — обычную, в клетку, в «Магните» такие по двадцатке.
— Давай посчитаем, — сказал Сергей. — С чеками, с памятью. По банковской выписке.
— Серёж, ну зачем.
— Затем. Иначе ты сама себе не поверишь.
Он открыл приложение банка, начал прокручивать прошлое лето. Май — мать приехала на «подышать». Дышала с двадцатого мая по пятнадцатое сентября. Лекарства, фрукты, мясо («Томочка, я курочку не могу, мне доктор красное велел»), такси из Москвы и обратно три раза, потому что «к врачу надо, а на электричке душно».
— Такси одно сколько вышло? Помнишь, ты сам её возил, а один раз «Яндекс» вызывали?
— Две восемьсот, я запомнил. До Кубинки.
— Записываем.
Июнь — Ритка с пацанами на две недели. Потом ещё на десять дней в июле. Памперсы младшему — Тамара сама бегала в посёлок, потому что Ритка «забыла, ой, Том, ну ты же выручишь». Старший в памперсах не нуждался, но требовал колу и чипсы каждый день. Надувной бассейн, который Серёжа купил, потому что «детям же скучно». Шашлык по выходным — приезжали ритины подруги «на полчасика», и эти полчасика заканчивались в час ночи.
— Серёж, мясо мы за лето сколько брали?
— Я по карте смотрел. С мая по сентябрь — тысяч сорок шесть. Это только мясо и рыба, без всего остального.
— Сорок шесть.
Кум Володя, мужнин друг — заезжал «попариться» каждую вторую субботу. Со своей бутылкой, да. Но баню топил Серёжа, веники вязала Тамара, закуски делала она же. Володя уезжал в воскресенье днём, оставив после себя гору тарелок и запах в простынях.
Племянник Костик с девушкой — два раза. «Тёть Том, мы только переночуем». Ночевали по четыре дня. Девушка ела только варёное, отдельно ей готовить.
Соседи Пал Палыч с женой — «на чаёк». Чаёк превращался в ужин, ужин — в «а можно мы у вас в гостевой?», потому что «домой ехать уже поздно».
Считали полтора часа. Сводили: продукты, газ, свет (Тамара ходила в посёлковое правление за счётчиками), стиральный порошок (Ритка стирала своим детям через день), бензин на «отвезу маму на станцию». Получилось за прошлое лето на гостей — сто шестьдесят восемь тысяч. Чистыми. Не считая Тамариной спины, бессонных ночей и того, что отпуск, который Сергей брал в августе, она просидела у плиты.
— Сто шестьдесят восемь, — повторил Сергей. — Это, Том, новый бойлер и крыша над верандой, которую мы три года латаем.
Тамара смотрела в тетрадку. На цифру.
И ей не было больно. Ей было — как будто из неё наконец вынули иголку, которую она не могла нашарить.
— Серёж. Я в этом году так не хочу.
— И не будешь.
— А они приедут.
— А мы скажем.
— Что скажем?
Он подумал. Щёлкнул ещё семечку.
— Скажем, Том, что дача больше не санаторий. Хочешь приехать — пожалуйста. Со своими продуктами, со своим постельным и с долей за свет и газ. Я посчитал — две тысячи с человека за неделю выходит, по-божески. Кто хочет — приезжает. Кто не хочет — не приезжает. Всё.
— Серёж, мать твоя…
— Мать моя в первую очередь.
Тамара посмотрела на него долго. Сергей был спокоен. Слишком спокоен. И тут до неё дошло.
— Серёж. А ты давно так думаешь?
Он пожевал семечку.
— Давно, Том. Просто ждал, когда ты сама. Я бы за тебя сказал — ты бы потом всю жизнь думала, что это я с матерью поссорил. А так — ты решила.
Тамара отвернулась к плите, чтобы он не видел её лица.
Свекровь Валентина Михайловна позвонила в субботу. Десятого мая. Тамара как раз сажала укроп — стояла на коленях в платке, тыкала пальцем в землю, рассовывала семена.
— Томочка, ну что, я в среду приеду. Серёженька меня встретит? Я на одиннадцать тридцать с Белорусского.
Тамара вытерла руки о фартук, села на перевёрнутое ведро. Подумала: вот сейчас или никогда.
— Валентина Михайловна, я вам должна одну вещь сказать. Мы с Серёжей решили: в этом году дача на других условиях.
— В смысле?
— В прямом. Кто приезжает — привозит свою еду или скидывается. И за коммуналку. Две тысячи в неделю с человека, если жить.
В трубке стало тихо. По-настоящему тихо — Тамара слышала, как у свекрови на кухне тикают часы.
— Тома. Ты сейчас что мне сказала?
— Я сказала, что в этом году так.
— Я что, должна платить, чтобы приехать к собственному сыну?!
Вот эту фразу Тамара потом будет помнить дословно. С восходящим визгом на «собственному».
— Валентина Михайловна, вы приезжаете не к сыну. Вы приезжаете на дачу на четыре месяца. Это разные вещи.
— Это дача нашей семьи!
— Это дача наша с Серёжей. Мы её в две тысячи десятом покупали, вы это знаете.
— Я Серёжу растила одна!
— Я в курсе. Я с ним двадцать четвёртый год живу.
— Дай мне Сергея!
— Сергей в магазине.
— Я ему перезвоню.
И повесила.
Тамара сидела на ведре ещё минут десять. Сердце колотилось — не от страха, а от того, что она это сказала. Вслух. В трубку. Свекрови, которую двадцать с лишним лет звала исключительно по имени-отчеству и на «вы».
Сергей приехал из «Пятёрочки», вытащил пакеты, увидел её лицо.
— Звонила?
— Звонила.
— И?
— Сказала: я что, должна платить, чтобы приехать к собственному сыну.
Сергей поставил пакеты на крыльцо. Сел на ступеньку.
— Сейчас она мне будет звонить.
Зазвонило через четыре минуты. Сергей включил громкую — чтобы Тамара слышала.
— Серёжа, ты в курсе, что мне твоя жена сказала?
— В курсе, мам. Мы вместе решили.
— Вы вместе?! Серёжа, это она тебя настроила.
— Мам, мы посчитали. Прошлое лето нам стоило сто шестьдесят восемь тысяч. Только гости. Мы не вытягиваем.
— Я тебе деньги на дачу даю, забыл?
— Ты мне один раз дала пять тысяч в позапрошлом году на насос. Я тебе их вернул в декабре.
Долгая пауза.
— Серёжа, я не приеду тогда.
— Хорошо, мам.
— Что значит — хорошо?!
— Значит — как решишь. Захочешь — приедешь на наших условиях. Не захочешь — мы сами к тебе в Москву съездим в июле.
— Серёжа, у меня кроме тебя никого.
И вот тут у Сергея в лице что-то двинулось. Тамара увидела. Он зажмурился на секунду, потом сказал:
— Мам. У тебя есть я. Я никуда не делся. Я к тебе приеду, я тебе позвоню, я тебя в больницу свожу. Но Тома больше не санаторий. Я не могу так.
— Серёжа, я обижусь.
— Обижайся, мам.
Положил трубку. Сел рядом с Тамарой. Молчал минут пять. Потом сказал:
— Том, ты не думай. Мне её жалко.
— Я знаю.
— Она правда одна. Отец помер в две тысячи шестом, я единственный.
— Серёж, я знаю. И мне её тоже жалко. Только знаешь — мне жалко человека, а сил на этого человека больше нет. Это разное.
Он кивнул. Сидели на крыльце ещё долго.
Ритка позвонила в тот же вечер. Не плакала, как мать. Орала.
— Том, ты охренела совсем?
— Рит, я нормально.
— Мама в слезах. Ты ей что сказала?
— То же, что сейчас скажу тебе. Хочешь летом приехать — со своей едой или скидывайся. Две тысячи в неделю с человека.
— С ДЕТЕЙ тоже?!
— Дети едят, Рит. Памперсы тоже не я рожала.
— Ты с ума сошла. Это дача брата. Это семья.
— Это семья, Рит. Поэтому я с тобой сейчас разговариваю, а не блокирую.
— Том, ты помнишь, что я тебе после Алёшкиного юбилея сказала?
Тамара помнила. После Серёжиного полтинника, два года назад, Ритка после третьей рюмки сообщила гостям, что «Томка нашему Алёшке досталась с подмосковной пропиской, а так бы он на москвичке женился». Тамара тогда вышла на лестницу и просидела там до конца вечера. Серёжа об этом не знал.
— Помню, Рит. Я тогда промолчала. И сейчас промолчу. Только дача — две тысячи в неделю.
— Ну и сиди со своей дачей. Я не приеду.
— Как решишь.
— И детей не привезу!
— Рит, ну как решишь.
Бросила трубку.
Через час позвонил Володя.
— Серый, ну ты чего, мужик. Я что, теперь в баню со своими дровами?
— Володь, ты с дровами и так приезжал последние два года — два раза. Один раз даже без бутылки. Я тебе сейчас по-человечески говорю: приходишь, парься, мы рады. Но мясо я больше не покупаю. Приноси с собой или скидывайся.
— Серый, ты как баба стал, ей-богу.
— Володь, я как муж стал. Своей жены.
Гудки.
Костик написал в мессенджере: «Тёть Том, мы с Алинкой в этом году, наверное, на юг. Так что не ждите». Тамара ответила: «Удачи, Костя».
Пал Палыч пришёл через забор лично. Постоял у калитки, поковырял землю ботинком.
— Том, ну ты это… слышал я, у вас тут новые порядки.
— Слышали уже, Пал Палыч?
— От Лидки слышал. Она с Валентиной твоей вечно болтает. Слушай, Том, ну мы же соседи. Мы же по-простому, на чаёк.
— Пал Палыч, на чаёк — всегда. Чай, печенье — пожалуйста. А ужины и ночёвки — это уже другое.
— Ну, понял. Понял, Том. Бывайте.
Ушёл. Калиткой прихлопнул чуть громче, чем надо.
Не все отвалились. Это Тамара заметила не сразу.
Двоюродная тётка Серёжи из Одинцова, Зинаида Петровна, позвонила в начале июня и сказала: «Том, я в июле на три дня хотела бы, если можно. Две тысячи — это нормально. Я ж не нищая, я ж к племяннику еду, не на курорт». Приехала, привезла свою рыбу, варенье прошлогоднее, помогала Тамаре закатывать огурцы. Уехала, расцеловав в обе щеки.
Подруга Тамары Галка, которая раз в год просилась «отдохнуть от мужа», тоже не возражала. «Том, я тебе и так за продукты всегда отдавала, помнишь? Две тысячи — это даже мало. Накинь».
Но Ритка не приехала. И мать Сергея не приехала. И кум Володя не приехал. И Костик не приехал.
Тамара ходила по огороду, окучивала картошку, смотрела на пустую гостевую веранду, и у неё внутри было не торжество, а что-то похожее на то, как болит вытащенный зуб. Освобождение, к которому прилагается ноющая дырка.
Она Серёже сказала однажды вечером:
— Серёж, я думала, мне будет легче.
— Тебе тяжело?
— Мне странно. Я двадцать лет думала, что мы — семья. А мы были, оказывается, что-то другое. Я даже слова не подберу.
Сергей помолчал.
— Столовка мы были, Том. С бесплатными ночлегами.
— Ага. И с прачечной.
— И с няней.
Они посмеялись. Невесело, но посмеялись.
Племянница Наташа позвонила в середине июня. Питерский номер. Тамара её помнила смутно — Серёжина двоюродная по отцовской линии, приезжала один раз на день рождения в семнадцатом году, тогда уже работала, лет двадцать четыре было, привезла торт собственного приготовления и весь вечер мыла посуду, хотя её гнали из кухни.
— Тамара, здравствуйте. Это Наташа из Питера, помните?
— Помню, Наташ.
— Я тут от Валентины Михайловны услышала… ну, что у вас в этом году по-другому с дачей. С условиями.
Тамара напряглась. Сейчас, подумала, начнётся. Сейчас будет «вы что себе позволяете».
— Я хотела спросить — а мне можно? Я бы на пять дней в июле, у меня отпуск короткий. Две тысячи я переведу, и я со своей едой приеду, не волнуйтесь. Просто у нас в Питере дождь третью неделю, а у меня мама в прошлом году умерла, мне сейчас одной никуда не хочется. Я бы у вас посидела. Если можно.
Тамара молчала. У неё внутри что-то сдвинулось.
— Наташ. Приезжай.
— Точно можно?
— Точно. Только деньги — ну, как хочешь. Я не буду требовать.
— Тамара, мы так не договаривались. Условие есть условие. Я переведу, скажите номер карты.
И перевела. В тот же вечер. С припиской «спасибо, что пускаете».
Тамара сидела с телефоном в руке и смотрела на эту приписку. Тридцатилетняя девочка, которую она видела один раз за всю жизнь. Которой по семейным раскладам полагалось быть на пятнадцатом месте.
А оказалась — на первом.
В первое утро июля Тамара проснулась в шесть. По привычке. Прислушалась.
Тихо.
Никто не топал в коридоре в поисках своего полотенца. Никто не спрашивал, где сахар. На кухне не сидела свекровь в халате с расстёгнутой пуговицей и не говорила: «Томочка, а яичницу мне без желтка, ты помнишь, мне холестерин».
Тамара полежала ещё. Потом встала, надела халат, пошла на кухню. Заварила себе чай — один пакетик, одну чашку. Намазала кусок батона маслом. Села к столу.
Кот Тимофей — рыжий, прибился позапрошлой весной — пришёл, ткнулся в колено.
В девять она вышла в огород. Не для того, чтобы успеть до жары накормить толпу. А просто так — посмотреть, как там клубника. Клубника была хорошая. Не объеденная.
Она прошлась до калитки, открыла, вышла на дорогу. Пошла в сторону леса. Без сумки, без задачи.
Дошла до опушки, постояла. Над головой стучал дятел. Где-то далеко гудел трактор.
Тамара стояла и думала: вот так, оказывается, бывает. Когда ты сама себе хозяйка с шести утра до девяти вечера. И никто не лезет к тебе в холодильник.
Она вернулась к обеду. Сварила одну картофелину и кусок курицы. Поела. Помыла одну тарелку, одну вилку, одну ложку.
Села на крыльцо. Тимофей лёг рядом.
Наташа приехала пятнадцатого июля. Худенькая, в очках, с одним рюкзаком. Привезла свою гречку, свой чай в пакетиках, банку мёда «от соседки в Питере, она пасечник». Спала в маленькой комнате. Утром вставала в семь, шла в огород — без напоминаний полола, поливала, подвязывала ту самую смородину.
Готовила себе сама. Один раз сделала на всех окрошку и сказала: «Тамара, я долю за продукты переведу, скажите сколько».
— Наташ, прекрати.
— Нет уж, давайте по-честному. Я к вам в гости, а не к мамке.
Сказала и тут же замолчала. Тамара поняла, что у неё перехватило.
Прожила пять дней. Уезжая на электричке, обняла Тамару и сказала:
— Спасибо. У меня бабушка ленинградская была, у неё на даче тоже так пахло сиренью и сырым деревом. Я как будто к ней приезжала.
Тамара стояла у калитки и смотрела ей вслед. Долго стояла.
Вечером Серёжа спросил:
— Чего такая тихая?
— Да так. Думаю — мы тут двадцать лет родню кормили, а она к нам один раз приехала, и я её больше люблю, чем всех остальных.
— Том, это не любовь. Это благодарность за то, что человек тебя за человека держит.
— А разве это не одно и то же?
Сергей не ответил.
Валентина Михайловна позвонила в конце июля. Тамара была в огороде, услышала жужжание из кармана фартука, вытерла руки.
— Тома.
— Да, Валентина Михайловна.
— Тома, у меня тут… кондиционер сломался. В Москве жара.
— Сочувствую.
Пауза.
— Тома, я подумала… может, я к вам на пару дней. Подышать.
Тамара молчала. Слышала, как у свекрови на том конце шуршит вентилятор. И ещё что-то слышала — не звуком, а как-то иначе. Что человек на том конце старый, и один, и уже два месяца сидит и думает, как позвонить, и наконец позвонил под предлогом кондиционера.
— Валентина Михайловна. Условия те же. Две тысячи в неделю, продукты свои или скидываемся.
Очень долгая пауза.
— Хорошо.
— Что — хорошо?
— Хорошо, я согласна.
— Тогда скажите, на какой день. Серёжа вас встретит.
— Том… а Серёжа знает, что ты со мной сейчас разговариваешь?
— Знает. Я ему сразу скажу.
— Том. Я… я тебе тогда наговорила. По телефону. В мае.
— Я помню.
— Ты не…
— Я не злюсь, Валентина Михайловна. Приезжайте.
— Том. А Ритка, она… она ко мне в больницу не ходила в июне. Я лежала с давлением, неделю, она не доехала ни разу. Я тебе это говорю, потому что… ну, я подумала.
— Что подумали, Валентина Михайловна?
— Что я её, может, не так растила. И ты, может, не зря.
Тамара стояла с укропом в руке и слушала. У неё в груди ничего не запрыгало от торжества. Ей было — никак. Спокойно и немного грустно.
— Приезжайте, — сказала она ещё раз. — Я вам васильковое постельное постелю. Вы любите васильковое.
— Любила, да. Спасибо, Том.
Положила трубку.
Тамара постояла с укропом. Потом пошла на кухню, бросила укроп в раковину, открыла воду. Промыла каждую веточку отдельно. Положила на полотенце сушиться.
Достала из шкафа постельное. Понесла в гостевую комнату.
Дошла до двери. Остановилась.
Вернулась на кухню. Положила постельное на стул. Налила себе чашку чая. Села.
Постелит завтра. Сегодня — нет.