— Дачу записывать на тебя я не буду, Олежек, не выдумывай. Зачем нам эти бумажки между близкими людьми?
Олег поставил сумку с цементом у крыльца и выпрямился. Сказала это Тамара Леонидовна — мать Жанны, — стоя на той самой террасе, которую он перекрыл в прошлом году за свой счёт. В руке у неё дымилась длинная коричневая сигарета, на запястье болтался браслет с десятком звенящих подвесок.
— Я и не выдумываю, — сказал он. — Просто спросил.
— Спросил он. — Тамара Леонидовна затянулась. — Ты же не чужой. Чужие-то как раз бумажки требуют. А ты наш человек, проверенный.
Наш человек. Олег это словосочетание слышал третий год. Оно грело лучше любого договора — так ему тогда казалось.
Жанна вышла на крыльцо в шёлковом халате с драконами, щурясь от солнца. Красивая. Та самая обёртка, на которую он клюнул на корпоративе у общего знакомого: смех на полкомнаты, длинные ногти, манера держать бокал так, будто всё вокруг ей слегка должно. Он тогда полвечера носил ей закуски и был счастлив.
— Мам, ну что ты к нему пристала, — лениво протянула Жанна. — Олежек у нас всё понимает. Правда, Олежек?
— Правда, — сказал он.
Понимал. Очень хотел понимать.
Он таскал цемент к фундаменту новой бани с шести утра. Жанна спала до одиннадцати, потом фотографировала ромашки у забора для своего блога. Тамара Леонидовна руководила.
— Левее клади! Кто так мешает раствор, ты же не на стройке, ты для семьи делаешь! Жанночка, доча, иди сюда, не дыши пылью, у тебя кожа нежная.
Жанночка. Доча. А он — Олежек, который мешает раствор. Разница в интонации была такая, что её можно было пощупать.
Олег разогнулся, вытер лоб. Прикинул в уме, как привык — он работал в страховой, считал чужие убытки на автомате, а тут считал свои. Перекрытие террасы — сто восемьдесят тысяч. Скважина — двести двадцать. Забор по новой линии — девяносто. Теперь баня, смета на четыреста, из них он уже вложил двести шестьдесят. За три года — под миллион в дачу, которая записана на Тамару Леонидовну. Где он, по документам, никто. Гость. Наш человек без единой подписи.
Но ведь Жанна. Ведь когда-нибудь распишутся. Ведь мать сказала — проверенный.
— Олег, ты обедать-то будешь? — крикнула Жанна с террасы. — Там это, мы с мамой котлеты сделали. Тебе оставили две.
Две. Он усмехнулся себе под нос и пошёл мыть руки под рукомойником, который сам же и повесил.
За столом сидел ещё один персонаж — Виталик, племянник Тамары Леонидовны, парень лет тридцати с пухлыми щеками. Он приезжал на выходные «помогать», а на деле сидел в телефоне и ел. Сейчас он методично выскребал из салатницы всю ветчину, оставляя огурцы.
— О, Олежек пришёл, — Виталик не оторвался от экрана. — Слушай, ты ж в страховой? Мне каско оформи по-родственному, со скидочкой.
— По-родственному, — повторил Олег.
— Ну а как. Свои же люди.
Свои люди. Опять.
На столе — банка дешёвого майонеза в центре, как украшение, и нарезка дорогого балыка с краю, ближе к Жанне с матерью. Гостям своим — лучшее. Олегу — две котлеты и салат без ветчины.
Он сел. Ел молча.
— Олежек, — Тамара Леонидовна отложила вилку и посмотрела на него ласково, как кошка на сметану. — Я тут подумала. Раз уж ты баню начал, надо и котёл новый. Старый-то тарахтит. Тысяч на сто пятьдесят. Ты ж осилишь, ты у нас мужчина серьёзный.
— Я ещё баню не закончил.
— Так одно к одному! — она всплеснула руками, подвески зазвенели. — Чего по два раза мастеров гонять. Сразу и котёл. Для себя же делаешь, для семьи! Или ты, может, считаешь тут, копейки сводишь? Прижимистый какой стал.
— Мам, — Жанна засмеялась. — Олежек не жадный. Олежек у нас любит.
Любит. Это слово они доставали, как ключ, всякий раз, когда нужно было открыть его кошелёк.
В тот вечер Олег уехал в город — у него была своя однушка, которую он сдавать не стал, потому что в любой день надеялся, что Жанна скажет: переезжаем, я готова. Не говорила. «Зачем губить чувства бытом, Олежек? Поженимся — заскучаем. А так у нас любовь, романтика». И он кивал. Романтика. По выходным — на дачу, мешать раствор для романтики.
Дома он залез в банковское приложение оплатить мастеров. Перевод за фундамент бани — на карту бригадира. И тут палец замер.
В истории переводов, прямо над его собственным, висел другой. Жанна со своей карты, неделю назад, перевела сорок тысяч. Получатель — «Игорь С.». Назначение он увидел случайно, она забыла скрыть, или не подумала: «За квартиру, любимый, до встречи в пятницу».
Олег сидел и смотрел на экран. Перечитал. Игорь С. Любимый. В пятницу.
По пятницам Жанна говорила, что у неё «девичник с подружками, ты же не против, Олежек, ты у меня не ревнивый». Он не был против. Он в это время докупал плитку для бани.
Холода внутри не было. Было другое — будто кто-то включил свет в комнате, где он три года сидел впотьмах и называл темноту уютом. Сорок тысяч — Игорю. За квартиру. А он, Олег, — почти миллион в чужую дачу и две котлеты на обед.
Тому, кому Жанна платила сама, доставалось «любимый». Тому, кто платил за Жанну, — «Олежек, осилишь котёл?».
Он закрыл приложение. Открыл снова. Цифры не изменились.
Утром он позвонил Сергею, единственному, кто все три года говорил ему правду в лицо. Сергей выслушал, помолчал.
— Олег. Я тебе это второй год говорю, а ты в ответ — «ты её не знаешь». Так вот теперь и ты узнал. Тебя не любят. Тебя эксплуатируют. Ты у них — подрядчик, который сам себе не выставил счёт. Дача на матери, любовник по пятницам, а ты — кошелёк с руками и совестью. Кошельку совесть-то зачем?
Олег молчал в трубку.
— Свадьбы не будет, — сказал Сергей. — Никогда. Им так удобнее. Ты идеальный — платишь и не требуешь.
— Я понял, — сказал Олег.
И первый раз за три года это «понял» означало не «я согласен потерпеть», а ровно то, что значит.
В субботу он приехал на дачу. Без цемента.
Тамара Леонидовна вышла на террасу в велюровом малиновом халате, с сигаретой.
— О, явился. А мастера звонили, котёл-то когда?
— Котла не будет, — сказал Олег.
— Это как — не будет? — она прищурилась. — Ты что мелешь?
Жанна выглянула из дома. Олег достал телефон, открыл скриншот перевода и положил телефон на стол, рядом с банкой майонеза. Игорь С. Любимый. До встречи в пятницу.
Тишина.
Тамара Леонидовна потянулась было за телефоном, рука дрогнула и зацепила сигаретницу — окурки рассыпались по клеёнке. Она этого не заметила.
— Это… это не то, что ты думаешь, — начала Жанна.
— Это ровно то, — сказал Олег. — Дача на маме. Любимый — по пятницам. А баню достроишь сама. Или Игорь поможет.
— Олежек! — Тамара Леонидовна подскочила. — Ты куда?! А деньги, что вложил?! Это, по-твоему, как — взял и ушёл?! Совесть есть?! Мы тебя как родного!
— Как родного, — кивнул Олег. — Только родных на бумагу записывают. А меня — нет. Вы сами объяснили: чужие требуют бумажки.
Виталик, сидевший с телефоном, тихо отодвинул тарелку с ветчиной и встал из-за стола. К двери, на улицу. Каско по-родственному ему вдруг резко расхотелось обсуждать.
Олег положил на стол связку — три ключа от калитки, от дома, от сарая. Без коробочки, без записки. Просто положил.
— Достраивайте сами, наши люди.
И пошёл к машине.
Прошло три недели.
Сергей встретил его в выходные — у того сестра жила через два участка от дачи Тамары Леонидовны, дачные новости долетали через забор сами. Баня стоит недостроенная, мокнет под дождём. Мастера ушли — им никто не заплатил. Тамара Леонидовна обзвонила всех знакомых, ищет «нового жениха для Жанночки, рукастого, серьёзного».
Игорь С., как выяснилось, был у Жанны не один такой. Узнав про дачу без её доли в документах, он быстро перестал быть «любимым» — оказалось, и ему она была удобна ровно до выяснения, кто на самом деле платит. Виталик каско оформил в другой конторе, по родственному тарифу его и там не ждали.
Жанна написала Олегу в мессенджере один раз: «Может, поговорим? Я была неправа». Он прочитал. Статус «прочитано» она увидела, ответа — нет.
Олег вернулся в свою однушку, которую так и не сдал, и которая теперь снова была просто его домом. Договор аренды на эту квартиру он когда-то подписывал сам, на своё имя, у нотариуса — единственная бумага за три года, где он значился не гостем, а хозяином.
Он достал из ящика смету недостроенной бани, ту, что вёл по привычке страховщика — до рубля. Перечеркнул итог одной линией и убрал листок в дальнюю папку.