Олег отодвинул тарелку, вытер губы и сказал так, будто речь шла о новой стиралке:
— Лен, короче, мы тут с мамой посчитали. Твою двушку на Машмете продаём, к этому добавляем что есть — и берём дом в Никольском. Большой, с участком. Для детей же надо, ну.
— Каких детей? — Елена так и стояла с чайником в руке.
— Будущих. И маму туда заберём, ей в трёшке одной тяжело. Всё, считай, решено, я уже прикинул.
Вот это «считай, решено» она и услышала яснее всего. Не «давай обсудим». Не «как ты думаешь». Решено. С мамой. Без неё.
— Сядь, — сказала она. — Мы с тобой шесть лет женаты. Когда это ты успел мою квартиру продать?
— Да не продал ещё. Ты чего завелась-то сразу. Я ж как лучше.
Он включил телевизор. Тема, по его мнению, была закрыта.
Двушку на Машмете Елена купила в двадцать восемь, когда об Олеге ещё и не думала. Копила, влезла в ипотеку на десять лет, гасила её одна, ела гречку, и закрыла за семь. Сейчас квартира стояла пустая — они жили в его однушке на Ленинском, тоже ипотечной, тоже взятой до брака. Свою она то сдавала, то нет; последние полгода держала пустой, всё думала освежить ремонт.
И теперь её, оказывается, продают.
Ночью она лежала и слушала, как Олег ровно дышит рядом — спит человек спокойно, совесть чиста. А у неё крутилось одно: с мамой посчитали. Когда? Свекровь, Тамара Игнатьевна, была у них в гостях… да недели две назад, на майские. Сидела, поджав губы, оглядывала их тесную однушку и роняла:
— Тесновато вам, конечно. Молодым простор нужен. А пустая квартира зря пропадает, деньги-то на дороге не валяются.
Тогда Елена пропустила. А зря.
Телефон Олега завибрировал на тумбочке утром, когда сам он плескался в душе. Высветилось: «Риелтор Светлана». Елена не из тех, кто лазит по чужим телефонам. Но рука сама перевернула экран.
«Олег Викторович, по дому в Никольском собственник готов показать в субботу. Предоплату за подбор и бронь 15 000 получила, спасибо. По вашей квартире на Машмете — пришлите всё же документы, без согласия супруги сделку не оформим, я предупреждала.»
Ниже — ещё переписка. Длинная. От середины апреля. И отдельно — пересланное от Тамары Игнатьевны: «Светочка, главное домик хороший подберите, а Леночку Олег уговорит, она у нас покладистая.»
Покладистая.
Елена дочитала, аккуратно положила телефон ровно как лежал. Из ванной шумела вода. Она поставила чайник, достала две чашки. Руки делали привычное, голова работала холодно и ясно, как при сдаче квартального отчёта, когда не сходится сальдо и надо найти, где именно.
Предоплата. Пятнадцать тысяч. За её спиной. С его мамой. С середины апреля.
— Слушай, а Светлана — это кто? — спросила она, когда он сел завтракать.
Олег поперхнулся кофе.
— Какая Светлана?
— Риелтор. Которой ты предоплату занёс. За дом, который мы в субботу едем смотреть. Ту самую, которой твоя мама пишет, что я покладистая и ты меня уговоришь.
Он покраснел пятнами.
— Ты в телефоне моём рылась?
— Я рылась? Олег. Ты мою квартиру продаёшь с апреля, а виновата я, что прочитала?
— Да ничего я не продаю! Присматриваемся просто! Что ты как будто я преступник!
— Присматриваетесь вы с мамой. На мои метры.
Он встал, заходил по кухне. Потом обернулся, и вот тут у него вырвалось то, что копилось, видно, давно:
— А ты что для меня сделала за эти годы, а? Что? У тебя хоть квартира есть! Хоть что-то ты в эту семью принесла, кроме своих отчётов и недовольной морды!
Тишина.
— Вот, значит, что я в эту семью принесла, — медленно сказала Елена. — Метры. Спасибо, что объяснил.
— Я не то имел…
— То. Ровно то.
Подруге Вере она позвонила вечером, вышла на лестничную площадку, чтобы Олег не слышал.
— Вер, скажи мне, я с ума схожу?
Вера выслушала, помолчала, потом выдала своё фирменное:
— Ленусь, я тебе так скажу, как родная. Помнишь Галку Стороженко, с которой мы в санатории отдыхали? Ну такая, в шляпе всё ходила.
— Помню вроде.
— Так вот. Галка продала свою квартиру, доставшуюся от матери, и вложила в дом мужа. «Ради семьи», «мы же одно целое», тыры-пыры. Дом на муже. Через три года — здрасьте-приехали, развод, у него другая. Галка с двумя сумками к сестре в Липецк. Ни кола ни двора. А дом — его, законно. Понимаешь, к чему я?
— Понимаю.
— То-то и оно. Мужа сегодня любят, а завтра он тебя любит ровно до того момента, пока подпись твоя нужна. Ты, главное, не подписывай сгоряча. Хоть на коленях пусть стоит.
— На коленях он не будет. Он телевизор включит.
— Это, Ленусь, ещё хуже.
Разговор дозрел в субботу — в ту самую, когда они должны были ехать смотреть дом. Елена сказала, что никуда не едет. Олег вспылил:
— Так. Хватит. Давай начистоту. Продаёшь двушку — живём дальше, берём дом, всё у нас хорошо. Не продаёшь — значит, тебе на семью плевать, и тогда нам не по пути. Выбирай.
— То есть развод?
— То есть выбирай.
Елена села напротив.
— Олег, ответь мне на один вопрос. Только честно. Ты меня любишь — или мою квартиру?
— Это что за вопрос дебильный.
— Нормальный вопрос. Потому что шесть лет про любовь говорили, а как до дела дошло — выяснилось, что я в семью «метры принесла». Так что? Если завтра у меня квартиры не станет — я тебе нужна?
— Лен, ну ты передёргиваешь…
— Я не передёргиваю. Я спрашиваю.
Он молчал. И это молчание было честнее всех его слов за шесть лет.
— Хорошо, — сказала она наутро. Спокойно, даже мирно. — Давай так. Я готова вложиться в общий дом. Но по-взрослому.
Олег насторожился, но клюнул:
— Это как?
— Оформляем брачный договор. Дом покупаем пополам — половину с моих денег от продажи, половину с твоих. В договоре пишем: доли равные, при разводе каждый своё. И квартиру твою на Ленинском туда же — она ведь тоже в общий котёл, раз мы одна семья. Всё честно, всё пополам. Я завтра к юристу схожу, всё составим.
Она смотрела на него в упор и видела, как меняется лицо. Как уходит та лёгкость, с которой он распоряжался её двушкой.
— Зачем нам договор, мы же семья, — буркнул он. — Договоры — это для тех, кто друг другу не доверяет.
— Так а в чём проблема? Если всё честно и пополам — подписываем и едем за домом.
— Да при чём тут… Ты что, мою квартиру тоже делить собралась?! Она моя, я её до тебя взял!
— Вот, — сказала Елена. — Слышишь себя? Твоя — твоя, до брака взятая, делить нельзя. А моя, до брака взятая, — в общий котёл, продать и вложить. Это как называется, Олежа?
Он вскочил.
— Это называется — ты мне всю жизнь поломать решила! Юристы какие-то, договоры! Мать была права — змею пригрел!
— Змею. Ну хоть честно.
Тамара Игнатьевна приехала через два дня. Сама. С тортом «Птичье молоко» и поджатыми губами.
— Леночка, — начала она с порога медовым голосом, — давай мы как женщины поговорим. По-родственному. Олежек извёлся весь. Ну что тебе та квартирка? Стоит пустая, моль её ест. А семья — это вклад общий. Я вот всю жизнь в семью вкладывала.
— Тамара Игнатьевна, а вы свою трёшку на Олега переписали? В общий, так сказать, котёл?
Свекровь поперхнулась тортом.
— Это другое. Это моё, кровное, я её горбом…
— И моё — кровное. И горбом. Семь лет ипотеку одна тянула, на гречке сидела. Так что не надо мне про вклад.
— Да ты!.. — Тамара Игнатьевна привстала. — Я Олегу всегда говорила — найди нормальную, хозяйственную! А он тебя притащил, расчётливую! Думаешь, на квартире своей высидишь? Да кому ты нужна в тридцать семь, без детей, с одной этой двушкой!
Елена встала, подошла к двери, открыла её.
— Торт забирайте. Я сладкое не ем.
К юристу она всё-таки сходила. Не за договором уже — узнать про развод. Молодой парень в очках, выслушав, даже удивился:
— А в чём, собственно, спор? Двушка ваша куплена до брака — это статья тридцать шесть Семейного кодекса, личная собственность. Муж на неё прав не имеет вообще никаких. Никакого согласия от вас на продажу его дома не требуется — потому что вы ничего не продаёте. Он не может ни заставить, ни оспорить. Квартира как была вашей, так и останется.
— То есть единственный способ её получить был — уговорить меня подписать самой?
— Именно. Уговорить или обмануть. Законного пути нет. Поздравляю, у вас железобетонная позиция.
Елена вышла на улицу и впервые за месяц вздохнула полной грудью. Железобетонная. Хорошее слово.
Развелись они летом, тихо, через ЗАГС — детей нет, делить, как выяснилось, тоже нечего. Олег остался в своей однушке на Ленинском. Елена вернулась в свою двушку на Машмете, выкинула старый диван, заказала новый, перекрасила стены в тёплый персиковый, повесила полки. Дом, который чуть не продали ради чужого простора, снова стал её домом.
Олег звонил пару раз. Первый — выпивший, говорил, что погорячился. Второй — трезвый, спрашивал, не передумала ли она «насчёт договорённостей». Она не передумала.
Прошёл год.
Вера позвонила в марте, захлёбываясь:
— Ленусь! Сидишь? Сейчас упадёшь. Олег-то твой бывший женился!
— И флаг ему в руки.
— Да ты погоди! Женился на какой-то Кристине, девочке из его же конторы. Двадцать восемь лет, миленькая. И знаешь, что самое смешное? У неё ни кола ни двора! Снимала комнату! Голая как сокол!
Елена усмехнулась.
— То есть он женился без квартиры.
— Вот именно! А Тамара Игнатьевна, представляешь, теперь Кристину эту в свою трёшку пустила — деваться-то некуда, молодым жить где-то надо. И терпит. Сидит свекровь в своей трёшке, а по дому теперь Кристина хозяйничает. Девка молодая, бойкая, мне Зинка рассказывала — она Тамару Игнатьевну уже на кухне подвинула, свои порядки навела. Свекровь, говорят, тише воды теперь. Чужую квартиру не получила, а в своей собственной командовать перестала.
— Ну что ж, — сказала Елена. — Каждому по заслугам.
— Не жалко его?
— Нет, Вер. Не жалко. Жалко только, что шесть лет.
Она положила трубку. Допила чай, сполоснула чашку, поставила сушиться. Завтра у двух клиентов отчёт, надо свериться. Она открыла ноутбук, нашла глазами знакомые столбики и принялась считать — на этот раз только своё.