часть 1
Режим в доме установился такой: подъём в семь, Катя помогает Маше умыться, завтракает с ребёнком на кухне. Марина в это время или уже выходит, или спускается в спортивном костюме, отхлёбывая кофе на ходу.
— Я к тренеру, потом в салон, потом у меня встреча, — бросает она. — Буду к обеду. Или к вечеру.
Иногда добавляет:
— Катя, всё, что нужно, пишите в чат.
В чате — Марина, её муж Владислав, домоуправительница Тамара и Катя.
Владислав пишет редко. Сухие «ок», иногда смайлик.
Сам он появляется утром и поздно вечером.
— Как моя мышка? — спрашивает, заходя в детскую.
— Хорошо, папа, — отвечает Маша.
— Молодец, — он целует дочь в макушку, кивает Кате: — Спасибо вам.
Иногда, задержавшись в дверях, добавляет:
— Если что‑то будет не так, вы мне скажите. Не стесняйтесь.
Он кажется Кате человеком, который живёт параллельной жизнью — между офисом, совещаниями и домом. Дом для него — место, где можно на минуту выдохнуть, но не пространство, в котором он действительно присутствует.
Марина же всё контролирует.
— Катя, Маша была на балконе без шапки? — спрашивает она с порога. — Почему на полу фломастер без колпачка? Почему конфета на столе, кто ей дал?
Катя стиснув зубы учится быть «незаметной»: сделать так, чтобы ребёнок был чист, накормлен, развивался и не мешал хозяйке.
В один из дней, когда Маша уже поспала после обеда и они читали книжку, в детскую зашла Марина с телефоном.
— Катя, — сказала она, — можете погулять с Машей по саду минут двадцать? Мне нужно поговорить по видеосвязи, тут связь хорошая.
— Конечно, — кивнула Катя.
Но Маша надула губы:
— Я не хочу гулять. Хочу мультик.
— Мы же договаривались: сначала книжка, потом мультик, — напомнила Катя.
— Книжка скучная, — отрезала Маша.
Марина вздохнула:
— Ладно, не хотите гулять — сидите.
Она устроилась прямо в детской, на краю дивана, повернув телефон к лицу.
— Алло, любимый, слышно меня? — спросила она.
Катя вздрогнула.
Она ожидала английский, максимум вставки, но Марина говорила на чистом, мягком французском.
— Слышно, вижу тебя, красавица, — отозвался мужской голос. — Ты где?
— В Машиной комнате, — улыбнулась Марина. — Никто не понимает, о чём мы говорим.
Катя опустила глаза в книжку.
«Никто не понимает».
Она могла бы поднять голову и спокойно сказать на том же французском: «Я всё понимаю, знаете ли».
Но промолчала.
Она слишком хорошо знала цену работы, и маминых лекарств.
Поэтому сделала вид, что для неё это набор красивых звуков.
А Марина тем временем мурлыкала:
— Он на работе, как всегда допоздна. Дом весь в нашем распоряжении.
Любовник спрашивал, когда они увидятся, жаловался, что устал ждать, говорил, как скучает.
Марина смеялась, закатывала глаза, делилась сплетнями. Про мужа — с лёгким презрением:
— Он такой наивный. Думает, я целыми днями по салонам. Пусть думает.
Про Машу — по‑разному:
— Она милая, конечно. Но я не создана для материнства. Мне нужно что‑то большее.
Катя слушала, не поднимая глаз.
Французский был её родной рабочий инструмент. Он автоматически переводился в голове, даже если она не хотела.
Каждый день повторялась одна и та же сцена:
Марина выходит «на процедуры» или «на встречу», вечером — видит вызов на экране, устраивается в кресле и начинает ворковать:
— Привет, любимый. Да, всё как обычно…
Катя старалась уходить подальше. Но дом был общий, стены тонкие, а Марина искренне верила: «няня всё равно ничего не поймёт».
Пока однажды из этих разговоров не выплыла тема, к которой Катя была совершенно не готова.
Это случилось через пару месяцев.
Владислав уехал в командировку, Марина задержалась дома — сказала, что весь день «разруливает дела».
Маша играла в гостиной, строила башни. Катя сидела рядом, листала книгу с заданиями.
Марина прошла мимо, кивнув Кате:
— Я в кабинете. Если что — стучитесь.
Дверь в кабинет не закрылась до конца.
Катя не собиралась подслушивать. Но дом был устроен так, что голоса легко долетали до коридора.
— Привет, любимый, — услышала она на французском.
— Привет. Ну что, ты всё решила насчёт поездки?
Катя напряглась.
Марина недавно говорила Владиславу, что хочет съездить с Машей на море.
— Да, всё готово, — голос Марины был деловой, без привычного жеманства. — Билеты купила на Кипр. На меня, на Машу и на няню.
У Кати по спине пробежал холодок.
— На няню? — удивился любовник.
— Конечно, — снисходительно сказала Марина. — Кто‑то же должен будет с ней носиться. И потом…
Она усмехнулась:
— Она нам пригодится как свидетель.
Катя села.
Слово «свидетель» в этом контексте звучало нехорошо.
— Слушай, давай ещё раз по плану пробежимся, — сказал мужчина. — Мне нужно, чтобы всё было чётко.
Марина чуть раздражённо вздохнула, но покорно начала:
— Мы прилетаем в Ларнаку, как обычный туристический рейс. Я, Маша и няня. Ведём себя как мать с ребёнком и провинциальная няня, которая впервые выехала за границу.
Катя почувствовала, как сердце стучит где‑то в горле.
— В аэропорту ты организуешь... — Марина сделала паузу, — «похищение».
Она произнесла это слово так буднично, что Катю передёрнуло.
— Машу «крадут». Мы кричим, плачем, обвиняем всех вокруг, что никто не помог. Няня рыдает, говорит, что не понимает языка, не разобралась. Всё снимают камеры, люди, соцсети…
— А дальше? — уточнил любовник.
— А дальше… — голос Марины слегка понизился, — дальше ты увозишь её в клинику. Там уже всё решено. Операция, документы, оплата.
Катя вцепилась пальцами в край стола так, чтобы не потерять сознание.
Она надеялась, что ей послышалось. Что речь о каком‑то фильме, проекте, чем угодно, только не о Маше.
Но Марина продолжала:
— Врачи сказали, что она идеальна. Здорова, анализы хорошие. Для пересадки — то, что нужно. Если мы не согласимся, они найдут другую семью.
Катю затошнило.
— Ты понимаешь, какие деньги? — Марина вновь перешла в почти восторженный тон. — На эти деньги я наконец‑то смогу уехать отсюда. Купим новый дом во Франции, море, свобода…
Любовник что‑то пробурчал, вроде: «я боюсь рисков».
— Не трусь, — отрезала Марина. — Все будут считать нас жертвами. Бедная мать, у которой украли ребёнка. Няня, которая ничего не поняла. Муж, который будет рыдать на камеру.
Катя прижала ладонь ко рту.
Её включили в этот план как декорацию.
— Главное — держать лицо, — наставляла Марина. — Плакать, говорить правильные слова.
Любовник спросил:
— А няня точно ничего не поймёт?
Марина хихикнула:
— Ты бы видел её. Простушка. Глаза — вот такие, — наверняка в этот момент она показывала. — «Да, Марина», «конечно, Марина». Она даже не спросит, сколько ей заплатят за поездку. Будет рада, что просто поедет на море.
Катя почувствовала острую боль от этих слов.
— Она обожает Машу, — добавила Марина, — это тоже нам на руку. На камерах будет видно, что она рыдает от горя. Всё для правдоподобия.
Катя встала.
Ей казалось, что если она не выйдет из зоны слышимости, то заорёт.
Она тихо, на носочках, отошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
Ноги дрожали.
Маша. Органы. Кипр.
Любимая девочка, которую она укладывает каждый вечер, с которой учит стишки, которую носит на руках, когда та ночью пугается грома.
Её собираются продать на органы.
В голове звучало одно: «Делать вид, что ничего не понимаешь — больше невозможно».
Но любое «не молчать» означало — выйти против хозяйки дома, у которой деньги, связи, адвокаты.
И против собственной зависимости.
Её знание французского — не просто строчка в резюме. Вот и пригодилось.
продолжение