Семь лет царевна Софья подписывала указы и принимала иностранных послов наравне с братьями-царями, а закончила жизнь под именем инокини Сусанны в келье, под окнами которой брат велел повесить её стрельцов.
Это была сестра Петра. Старшая. Та самая, которую он переиграл осенью 1689 года и за это так и не простил.
В русской истории её привыкли видеть либо чудовищем из петровских манифестов, либо невинной жертвой младшего брата. Живой человек теряется между двумя ярлыками. А он там был.
Софья Алексеевна родилась в сентябре 1657 года, шестым ребёнком царя Алексея Михайловича от Марии Милославской. Девочка в царском тереме того времени имела одну дорогу: вырасти, состариться и умереть в нём же. Замуж русских царевен не выдавали: за равных по титулу женихов-иноверцев нельзя, за своих подданных невместно. Терем, молитва, рукоделие.
С Софьей вышло иначе. Её допустили к учению вместе с братьями. Учителем был Симеон Полоцкий, один из самых образованных людей московского двора, белорусский монах, поэт, переводчик. Он же занимался с наследником Фёдором. И, судя по всему, разглядел в девочке ум острее, чем у братьев.
Она знала польский. Читала латинских авторов в переводах. Разбиралась в богословских спорах, которые тогда сотрясали церковь после раскола. Сочиняла, по свидетельствам современников, стихи и пьесы для домашнего театра. Для женщины московского XVII века это было невероятно.
В 1676 году умер отец. На престол вступил болезненный Фёдор Алексеевич, родной брат Софьи. С ним у неё были тёплые отношения, она часто бывала у его постели, обсуждала дела. Тогда же терем для неё кончился: она вышла из женской половины и стала бывать в мужских палатах. Для Москвы это был тихий скандал.
Фёдор процарствовал шесть лет и в апреле 1682 года умер бездетным. И тут началось то, что историки потом назовут стрелецким бунтом и началом возвышения Софьи.
Наследников было двое. Иван, родной брат Софьи по матери, болезненный и слабый умом. И Пётр, сын второй жены Алексея Михайловича, Натальи Нарышкиной, здоровый десятилетний мальчишка. Боярская дума и патриарх под давлением Нарышкиных провозгласили царём Петра. Милославские проглотить это не могли.
В мае по Москве пошёл слух, что Нарышкины задушили царевича Ивана. Слух был ложным, но стрельцы поверили. Точнее, им дали поверить. Толпа ворвалась в Кремль, на глазах матери и детей растерзали боярина Матвеева, дядей Петра, многих сторонников Нарышкиных. Десятилетний Пётр всё это видел. Запомнил на всю жизнь, и потом эта память будет аукаться очень многим.
Итогом бунта стало небывалое решение: венчать на царство сразу двоих, Ивана и Петра. Двойной трон, для которого в Грановитой палате сделали особое двойное кресло, сохранился до сих пор. А правительницей при малолетних царях, поскольку Иван был немощен, а Пётр мал, объявили царевну Софью. Ей было двадцать четыре.
Семь лет она правила. Не формально, а по существу.
Её называли «великой государыней, благоверной царевной». На монетах позднего периода её изображение чеканили рядом с братьями. Иностранные послы шли на приём к ней. Документы шли с её именем.
Главным её человеком стал князь Василий Голицын, один из самых европеизированных русских того времени. Дом его в Москве поражал иноземцев: картины, книги на латыни, географические карты, зеркала. Голицын был фаворитом в обоих смыслах слова. И, как пишут современники, любил он Софью искренне, а она его, кажется, ещё крепче.
Что они сделали вдвоём за эти семь лет? Заключили в 1686 году Вечный мир с Польшей. Это был дипломатический прорыв: Киев навсегда оставался за Россией, та территория, за которую воевали тридцать лет. За этот мир потом Петру не пришлось воевать с поляками; он получил его готовым.
В том же договоре Россия вступила в антитурецкую коалицию с европейскими державами. И тут начались проблемы. Голицын дважды, в 1687 и 1689 годах, водил армию в Крымские походы. Оба раза неудачно. Армия тонула в безводной степи, тысячи людей и лошадей гибли, до Крыма едва доходили. Голицын вернулся, но триумф ему устроили искусственный, и Москва это почувствовала.
А Пётр рос. Ему было уже семнадцать. Он жил с матерью в Преображенском, играл в свои потешные полки, учился у иноземцев из Немецкой слободы, и игрушечная армия его понемногу превращалась в настоящую. Кончалась эпоха, когда им можно было пренебрегать.
Развязка пришла в августе 1689 года. Кто-то донёс Петру в Преображенское, что Софья якобы собирает стрельцов идти на него. Правда это была или провокация Нарышкиных, до сих пор спорят. Пётр, в одной рубашке, верхом, в ужасе бежал ночью в Троице-Сергиев монастырь. Эту сцену он запомнил тоже.
И вокруг Троицы стали собираться все, кто чуял, куда дует ветер. Полки, бояре, патриарх. Софья осталась в Кремле почти одна. Она пробовала послать к Петру переговорщиков, потом поехала сама, но её развернули с дороги. Голицына арестовали, лишили чинов и сослали на Север, где он и умер через много лет в забвении.
А ей объявили: иди в монастырь.
Её отвезли в Новодевичий, в Москве, у излучины Москвы-реки. Постричь пока не постригли. Назначили содержание, прислугу, отдельные палаты. Это была не келья ещё, а почётный плен. Брат как будто колебался: что с ней дальше делать.
Софья прожила в этих палатах девять лет. Под охраной, но в относительном покое. Видеться разрешали родным сёстрам. Иногда передавали ей вести из города. И этого, как оказалось, было достаточно, чтобы случилась последняя её попытка.
Летом 1698 года, когда Пётр был в Великом посольстве за границей, в Москве снова взбунтовались стрельцы. Их обижали жалованьем, гнали в дальние гарнизоны, многие просто устали от петровских порядков. Они двинулись к столице. В их умах смутно жила мысль: вернуть Софью на правление.
Бунт подавили без царя. Пётр примчался из Европы взбешённый. И вот тут началось то, что трудно читать даже триста с лишним лет спустя.
Розыск был массовым и страшным. Пытали огнём и дыбой, выясняя, обращались ли стрельцы к Софье, отвечала ли она. Прямого письма от неё не нашли, но Пётр был уверен: писала, благословляла, подталкивала. Казнили больше тысячи человек. И вот главное.
Тела повешенных стрельцов брат велел развесить вдоль стен Новодевичьего монастыря. Прямо под окнами кельи Софьи. Троим вложили в мёртвые руки свитки с обвинениями, как будто они подают челобитную. Эта картина простояла под её окнами всю зиму.
В октябре 1698 года Софью постригли в монахини под именем Сусанна. Терем кончился, царство кончилось, теперь кончилось и имя. Содержание урезали, прислугу выгнали, оставили одну старуху. Видеться запретили почти со всеми.
Что она думала эти последние годы, никаких записок не сохранилось. Никто не оставил воспоминаний о беседах с ней. Бывшая правительница ела постное, молилась, иногда выходила в монастырский сад, обнесённый высокой стеной. Зимой по двору мели метели, и тела на стенах раскачивались на ветру, пока их наконец не убрали.
В июле 1704 года инокиня Сусанна умерла. Ей было сорок шесть. Перед смертью её постригли в схиму, в высший монашеский чин, под именем София, возвращая ей в смерти то имя, под которым она когда-то правила.
Похоронили её в том же Новодевичьем, в Смоленском соборе. Без царских почестей, как обычную монахиню. На могильной плите написали короткое имя и даты. Никакого упоминания, что эта женщина семь лет вершила судьбу государства.
Пётр пережил её на двадцать один год. К имени старшей сестры он возвращался редко и всегда с раздражением. В его указах и манифестах она фигурировала как мятежница и помеха его делу. Эту версию приняли на два века вперёд. Только в XIX веке историки начали аккуратно разглядывать её эпоху и обнаружили: ничего она не «упустила», а напротив, многое заложила, что потом приписали брату.
Вечный мир с Польшей. Первые серьёзные дипломатические шаги с Европой. Открытие Славяно-греко-латинской академии, первого высшего учебного заведения в Москве. Поощрение книгопечатания. Попытка реформировать армию, пусть и неудачная. Она шла в ту же сторону, что и Пётр потом. Только тише, без топора и без бороды, отрезаемой с боярских лиц.
Но история не любит тех, кто проигрывает. И не любит женщин, которые осмелились на не своё дело, как тогда считалось. Софья проиграла битву за память почти на двести лет.
В её келье в Новодевичьем теперь музей. Туда водят экскурсии. Стоят у маленького окошка и говорят: вот отсюда она смотрела зимой 1698 года на стену.
Чего именно она хотела той осенью 1689 года, мы не узнаем. Хотела ли извести брата физически, как уверял он сам, или просто удержать своё место правительницы до его совершеннолетия и потом передать дела с честью. Источников, которые ответили бы прямо, нет. Есть допросы под пыткой, есть петровские манифесты, есть глухое молчание самой Софьи, которая до смерти не сказала ни слова в своё оправдание.
А может, и сказать было нечего. Она проиграла, и всё. В её мире проигравший правитель уходил в монастырь и молчал. Так уходила, по сути, целая Русь, та, допетровская, в тяжёлых платьях, с распевным языком, с теремами и боярами. Софья оказалась последним её лицом на троне.
Иногда думаешь: а если бы тогда, в августе восемьдесят девятого, она не растерялась и поехала к Петру сама в первый же день, не послала других? Если бы стрельцы под её рукой оказались дисциплинированнее голицынских? История знает много таких «если». Они ничего не меняют, но позволяют увидеть, как тонка была та грань, которая отделила правительницу от инокини Сусанны.
Расскажите, какой Софья видится вам: соперницей брата, которая мешала будущему, или человеком, у которого просто отняли его время и не дали договорить.