Она пережила всех, кого любила: мужа, дочь, единственного внука. И каждого, по сути, потеряла дважды: сначала в жизни, потом в памяти, когда уже некому было сказать о них.
Елизавета Алексеевна Арсеньева, урождённая Столыпина, прожила семьдесят с лишним лет. Из этих лет почти половина прошла в Тарханах, в большом доме с колоннами, куда она привезла трёхлетнего Мишеля и где потом ждала его из всех ссылок, поездок, командировок, до того самого письма из Пятигорска в 1841 году, после которого ждать стало некого.
Её обычно называют просто «бабушкой поэта». Будто она и сама помещалась в этом слове, без остатка. На деле это была женщина с характером твёрдым, властным, способным сворачивать обстоятельства под себя, как сворачивают полотно. И если бы не она, никакого Лермонтова, скорее всего, не было бы вовсе.
Столыпинская порода
Род Столыпиных в начале XIX века был ещё не громким, но уже заметным. Прадед поэта по матери, Алексей Емельянович Столыпин, пензенский помещик, держал хороший дом, имел одиннадцать детей и состояние, позволявшее этих детей пристроить достойно. Елизавета была старшей из дочерей. Из её родни выйдут потом сенаторы, военные, дипломаты, а в начале XX века и Пётр Аркадьевич Столыпин, троюродный брат поэта.
Замуж её выдали за Михаила Васильевича Арсеньева, отставного гвардии поручика. Брак считался выгодным, но счастливым не был. Арсеньев увлёкся соседкой по имению, и в новогоднюю ночь 1810 года, на маскараде в Тарханах, принял яд. Елизавете тогда не исполнилось и сорока. На руках у неё осталась единственная дочь Маша, болезненная, тихая, сама как тень.
С этого вдовства, в сущности, и начинается всё дальнейшее. Хозяйство она взяла на себя сама. Управляла строго, мужиков знала по именам, считала каждую копейку, но в голодные годы открывала закрома. В Тарханах её боялись и уважали одновременно: лёгкого характера у барыни не было никогда.
Мать поэта и капитан Лермонтов
Маша росла рядом с матерью, единственный смысл, единственная надежда. И когда в их округе появился молодой капитан Юрий Петрович Лермонтов, бедный, красивый, с шотландскими корнями и почти без состояния, мать сразу поняла: добром не кончится.
Маша влюбилась с тем упорством, какое бывает у тихих девушек один раз в жизни. Елизавета Алексеевна была против. Жених не подходил ни по средствам, ни по родне, ни по характеру. Но дочь стояла насмерть, и мать уступила, впервые и, кажется, в последний раз так открыто.
Венчание прошло в 1814 году. В октябре того же года, уже в Москве, у Красных ворот, в небольшом доме, родился мальчик. Назвали Михаилом, в честь покойного деда. Бабушка приехала к роженице сразу и больше от внука уже не отходила.
Семейная жизнь у молодых не сложилась. Юрий Петрович, по отзывам современников, человек был не злой, но горячий, неровный, с привычкой к лёгким романам. Маша таяла на глазах. К двадцати одному году у неё уже открылась чахотка. Она умерла в феврале 1817 года в Тарханах, оставив сына трёх лет.
Зачем я об этом так подробно? Потому что именно с этого февраля и начинается главная история жизни Елизаветы Алексеевны.
Сделка у гроба
После похорон встал страшный вопрос: с кем останется ребёнок. По закону, с отцом. По сердцу бабушки, с ней. Между ней и зятем хватало взаимной неприязни и без того, а тут ещё и память о дочери стояла стеной.
Биографы поэта, опираясь на воспоминания Аким Шан-Гирея, родственника и друга детства Михаила Юрьевича, описывают тяжёлый разговор, состоявшийся вскоре после смерти Маши. Елизавета Алексеевна предложила зятю условие: внук остаётся у неё, до совершеннолетия она воспитывает его сама, в Тарханах, на свои средства. В обмен Юрий Петрович получал крупную сумму, а главное, обещание, что имение и капитал бабушки уйдут только Мише и никому другому. Если же отец заберёт сына, наследства не будет.
Юрий Петрович согласился. Деньги были ему нужны, своих средств не хватало даже на собственное небольшое тульское имение. Но согласие далось через себя: до конца жизни он будет приезжать к сыну, писать ему, и каждое такое появление будет потом превращаться в маленькую войну с тёщей.
Так трёхлетний Мишель оказался не сыном при отце, а внуком при бабушке. И этот выбор взрослых сделался первой и самой глубокой травмой его жизни, тем самым раздвоением, которое потом отзовётся во всём, что он напишет.
Тарханский мир
Тарханы при Елизавете Алексеевне жили особым укладом. Имение немалое, около шестисот душ, дом с мезонином, парк, пруд, церковь. Внуку отвели лучшие комнаты, наняли учителей: француза, немца, потом англичанина. Книги выписывались из Москвы, фортепиано, краски, оружие для мальчишеских забав, всё, что мог пожелать ребёнок, доставлялось без разговоров.
Мальчик рос слабым. Золотуха, частые простуды, рахитичные ножки, кривые пальцы. Бабушка возила его лечиться на Кавказ, на Горячие воды, дважды, в 1818 и 1820 годах, и третий раз в 1825-м. Дорога тогда занимала недели, обоз тянулся с прислугой, экипажами, посудой. Эти поездки и подарили будущему поэту первый кавказский воздух, первые горы, первые черкесские песни, которые он запомнит на всю жизнь.
В Тарханах для внука завели потешный полк из крепостных мальчишек, построили снежные крепости, устраивали кулачные бои в Масленицу, чтобы Мишель видел. Бабушка была убеждена: ребёнок должен расти среди своих, среди русского, родного, а не в чужом доме у отца.
При этом баловства, в обычном смысле, не было. Был культ внука, да. Но был и порядок: уроки, молитвы, поклон гостям, правила за столом. Елизавета Алексеевна сама садилась рядом, когда внук занимался, и не пропускала ни одного учителя без проверки.
Война с отцом
Юрий Петрович появлялся в Тарханах редко, но появлялся. И каждый его приезд был для бабушки испытанием. Мальчик кидался к отцу, отец гладил его по голове, обещал что-то, увозил на день к себе в Кропотово, тульское имение, и привозил назад, с заплаканными глазами и обещаниями писать.
Сохранилось несколько писем Юрия Петровича сыну. Тон в них сдержанный, любящий, без обид на тёщу, хотя обижаться было за что. В 1831 году, незадолго до смерти, отец составил завещание, в котором благословлял сына и просил не верить тем, кто будет порочить отцовскую память. Это завещание Лермонтов потом будет хранить до конца дней.
А пока отец был жив, в доме бабушки имя его старались не произносить. Когда мальчик плакал по отцу, Елизавета Алексеевна замыкалась, ходила по комнатам, не ела. Слуги говорили: барыня скорее в гроб ляжет, чем отдаст Мишеньку. В этом не было театра. Это была её правда, выкупленная ценой собственной дочери.
Москва, Петербург, юнкерская школа
В 1827 году бабушка с внуком переехали в Москву: мальчику пора было учиться всерьёз. Сняли дом на Малой Молчановке, пригласили лучших преподавателей. Через год Михаил поступил в Благородный пансион при Московском университете, потом в сам университет. Бабушка переехала вместе с ним и жила рядом, чтобы он каждый вечер возвращался к ней.
В 1832 году Лермонтов оставил Москву и отправился в Петербург, в Школу гвардейских подпрапорщиков. Бабушка поехала следом. В Петербурге она сняла квартиру на углу Морской и Гороховой, потом другую, потом третью, всегда так, чтобы внук мог приезжать на выходные. Деньги на мундиры, лошадей, долги, типографские расходы: всё шло из её кармана, без счёта.
Она писала родне в Пензенскую губернию длинные подробные письма о внуке. Эти письма частично сохранились и сегодня лежат в архивах. В них одна забота: Мишенька. Здоров ли, весел ли, не простыл ли, не задолжал ли товарищам. О себе почти ни слова.
Стихи на смерть Пушкина
Январь 1837 года стал поворотным для всей русской литературы и отдельно для одной пожилой барыни в Петербурге. После гибели Пушкина её внук написал «Смерть поэта». Стихи разошлись по рукам в десятках списков. А потом появились дополнительные шестнадцать строк: о «жадной толпе, стоящей у трона», и о тех, кто наследия пушкинского ужаснулся.
Дело дошло до государя. Лермонтова арестовали. Елизавета Алексеевна, женщина уже немолодая, не первой свежести и не первого здоровья, развила бешеную деятельность: писала родне, ездила к Бенкендорфу, искала ходатаев через Столыпиных. Внука перевели на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк, вместо более тяжёлой кары. По меркам николаевской эпохи это считалось мягким исходом.
Через год хлопотами бабушки и родни Лермонтов вернулся в Петербург. Она встречала его с тем выражением, которое потом запомнили все мемуаристы: смесь радости, упрёка и страха, что всё повторится. И всё повторилось.
Вторая ссылка
Дуэль с Эрнестом де Барантом, сыном французского посла, в феврале 1840 года снова отправила внука на Кавказ. На этот раз в действующий полк, в самое пекло, под чеченские пули. Елизавета Алексеевна снова писала прошения, снова ездила, снова не спала ночами. Государь был непреклонен.
Летом 1841 года она ждала внука в отпуск. Уже были разговоры об отставке: Михаил Юрьевич всерьёз думал оставить службу и заняться литературой. Бабушка готовила деньги, обустраивала комнаты, ждала со дня на день.
Вместо внука пришло известие из Пятигорска: дуэль с Мартыновым, выстрел, гора Машук, 15 июля. Ему было двадцать шесть.
Говорят, узнав о гибели, она ослепла от слёз на несколько дней. И больше никогда не носила цветного. Только чёрное и серое, до самой смерти.
Перевезти и похоронить
Лермонтова похоронили сначала в Пятигорске. Бабушка не могла этого вынести. Через девять месяцев, добившись высочайшего разрешения, она устроила перевоз тела внука в Тарханы. Свинцовый гроб везли через всю Россию в особой повозке. Весной 1842 года Михаила Юрьевича опустили в семейный склеп рядом с матерью и дедом.
Над могилой Елизавета Алексеевна поставила часовню. Каждый день ходила туда. Слуги вспоминали: бабушка садилась на каменную ступеньку и сидела часами, ни с кем не говоря.
Завещание она переписала. Имение Тарханы, по которому когда-то торговалась с зятем у гроба дочери, теперь не имело прямого наследника. Часть состояния пошла Столыпиным, часть на содержание церкви и склепа, часть на издание сочинений внука.
Она прожила после Михаила Юрьевича чуть больше четырёх лет. Умерла осенью 1845-го, в Петербурге, и завещала похоронить себя в Тарханах, рядом с дочерью и внуком. Так и сделали.
Каким человеком она была
Если собрать о ней свидетельства современников, а их немало, от Шан-Гирея до Хастатовых, от пензенских соседей до петербургских знакомых, портрет получится сложный. Властная. Хозяйственная. С мужиками строгая, но не жестокая. С прислугой требовательная, но щедрая на подарки. С роднёй умевшая ссориться насмерть и мириться через год как ни в чём не бывало.
В вере была старозаветно тверда: молитва каждое утро, лампады, посты, иконы из тех ещё, столыпинских. К внуку относилась так, как умеют относиться только женщины её склада: без сюсюканья, с глубокой, почти неприличной для постороннего глаза любовью, которую она прятала за ворчанием и распоряжениями по хозяйству.
Образования по нынешним меркам имела немного. Французский знала плохо, писала по-русски с ошибками, но письма её живые, тёплые, с теми оборотами, которые сегодня уже не услышишь. В этих письмах внук всегда «Мишенька», «друг мой», «свет очей моих». И ни разу: «мой великий поэт». Она и не дожила до понимания, кого именно вырастила. Для неё он остался мальчиком, которого она когда-то выкупила у отца за тарханское имение.
Подумайте сами: что было бы с русской литературой, если бы у этой пензенской вдовы в 1817 году не хватило характера у гроба дочери. Если бы Юрий Петрович увёз сына к себе в Кропотово, в небогатый дом, без учителей, без Кавказа, без Москвы, без Петербурга. Скорее всего, был бы тихий армейский офицер, может быть, чиновник. А «Героя нашего времени» не было бы.
Иногда история целой литературы держится не на гении, а на упрямстве одной женщины, которая однажды решила: этого мальчика я не отдам никому. И не отдала, ни отцу, ни болезни, ни царю, ни даже самой смерти, потому что забрала его к себе в склеп и легла рядом.
А вам как кажется: была ли она права тогда, у гроба дочери, когда выкупала внука у родного отца? Я для себя ответа до сих пор не нашёл.