Лидия Степановна поднялась из-за стола, когда ведущая объявила перерыв и музыканты пошли на лестницу курить. Поднялась тяжело, опершись о край стола, и Даша со своего белого, заставленного цветами места решила: в уборную, надо проводить. Но бабушка отмахнулась от привставшего Артёма, сняла со спинки стула кофту и пошла через весь зал — мимо длинного стола с гостями, мимо торта на отдельной тележке, мимо отцовских компаньонов с жёнами. Шла она медленно, по-своему, чуть боком, и разговоры стихали там, где она проходила.
У дальнего края, где сидела мама — крайней, рядом с тётей Надей и двоюродными по маминой линии, — пустовал один стул. Его не занимали весь вечер. Карточку с него убрали ещё днём.
Отец поднялся со своего места.
— Мама. Тебе плохо?
Лидия Степановна дошла, развернула стул и села рядом с Ольгой. Кофту сложила на коленях — так, как складывала её дома, перед телевизором.
— Сядь, Юра. Я с Олей посижу.
А утром этого же дня Даша стояла в бабушкиной кухне и ждала, пока в комнате найдутся «выходные» серьги. За бабушкой, кроме неё, ехать было некому: Артём с раннего утра был отдан фотографу, отец прислал машину за Ириной и её родителями, мама добиралась сама. Считается, что невесте в день свадьбы никуда нельзя, кроме как к зеркалу, — Даша слышала это сто раз и всё равно поехала.
Кухня у бабушки была маленькая и очень определённая: всё стояло там, где стояло двадцать лет. Те же занавески в мелкий горох, та же сахарница без крышки, тот же календарь за позапрошлый год, который никто не снимал, потому что «картинка хорошая». На холодильнике, под магнитом с маяком, висел тетрадный листок: «Утро — белая, половинка, после еды. Вечер — жёлтая, целая. Не путать!» Почерк был округлый, с петлями на хвостах, очень знакомый. Вспомнить, откуда он знакомый, Даша не успела — бабушка вышла из комнаты с жестяной коробкой из-под зефира, в которой хранилось «всё ценное», и стала выбирать серьги так серьёзно, словно от них что-то зависело.
— Эти мне Стёпа дарил, — сказала она наконец. — Деду твоему на них два месяца премии не хватало. Ничего, доносим вместе.
В такси она долго устраивала на коленях сумку, поправляла воротник, потом спросила, глядя вперёд:
— А посадили меня куда?
— К папе. К Ире. Самый главный стол после нашего.
— Ага, — сказала бабушка и до самого загса смотрела в окно.
Отец позвонил, когда они стояли на светофоре. Голос у него был бодрый, утренний, рабочий — таким он разговаривал с прорабами и недовольными заказчиками.
— Дашуль, всё по плану. В пять тосты, первым я, дальше пусть кто хочет. В шесть наш с тобой танец, ведущая в курсе. После танца — наш с Ирой подарок. Сама понимаешь какой.
Про подарок Даша знала: отец проговорился Артёму ещё на мальчишнике. Первый взнос. На двушку. «Чтобы по съёмным не мыкались». Артём с того вечера ходил так, словно двушка уже стояла с мебелью и ждала только ключей.
— Мама твоя будет? — спросил отец после паузы.
— Будет, пап.
— Пусть, конечно, какой разговор. Только, Даш, давай без самодеятельности. Я плачу за нормальный праздник. Посади её, где ей самой спокойнее.
«Где спокойнее» означало — подальше. Даша это поняла и спорить не стала: мама и сама просила о том же, только другими словами.
С отцом у Даши за эти шесть лет сложился ровный, удобный мир. Он звонил по праздникам, переводил деньги на дни рождения — всегда круглые суммы, всегда вовремя, — раз в год возил их с Артёмом в ресторан и называл это «семейным советом». О разводе они не говорили никогда. Один раз, в самом начале, Даша попробовала — отец посмотрел на неё устало и сказал: «Дашуль, взрослые люди расходятся. Твоя мама — святая женщина, вопросов нет. Просто жизнь длинная». И всё. С тех пор мама в его речи существовала только так — святой женщиной, без подробностей, через запятую.
Свадьбу он предложил оплатить сам, первым, раньше, чем Даша успела посчитать, что они с Артёмом потянут. Сказал: «Дочь у меня одна». Это было щедро, это было удобно, и это означало, что праздник будет такой, какой он считает правильным. Даша согласилась. Потом всё лето училась не замечать, как из её свадьбы по кусочку исчезает она сама.
Если бы Дашу спросили утром, чего она боится в этот день, она бы ответила честно: маминых глаз во время тостов. Про самый длинный путь этого вечера она утром не знала ещё ничего.
Расписали их быстро, за двадцать минут, вместе с двумя другими парами. Артём перепутал руку, на которую надевают кольцо, все засмеялись, и стало легче.
Кафе сняли на втором этаже, с высокими окнами на пруд. Выбирал отец — сам ездил, пробовал кухню, торговался с администратором. Он вообще всё делал сам и широко, с размахом человека, у которого фирма по окнам пережила два кризиса и которому давно никто не говорит «нет». Торт заказал у «правильных людей»: трёхъярусный, белый, с фигурками жениха и невесты наверху. Даша заикнулась было, что испечёт сама — она четвёртый год печёт на заказ, у неё очередь расписана на всё лето, — отец поморщился: «Не выдумывай. Какой кондитер на собственной свадьбе». Свои коржи Даша всё-таки испекла, ночью, для сладкого стола. Отец, проходя мимо них днём, посмотрел так, как смотрят на самодельные открытки.
Мама приехала к двум, в синем платье, которое Даша помнила ещё с юбилея тёти Нади. Привезла с собой пакет — «по мелочи, мало ли»: запасные колготки, нитки с иголкой, пластырь от новых туфель, валидол. Всё то, о чём в свадебных салонах не говорят, а потом ровно этого и не хватает. Пластырь, кстати, пригодился через час. Мама обняла её, подержала за плечи, отстранила, посмотрела.
— Красивая. Вся в бабушку.
— В какую? — засмеялась Даша.
— В обеих, — сказала мама и пошла искать своё место. Нашла карточку, прочитала, кивнула. — Вот и хорошо, с Надей посидим. Только не подсаживай ко мне никого, ладно? Неловко выходит: люди не знают, куда глаза девать.
Про отца она спросила одно: приехал ли уже. Услышала, что приехал, кивнула ещё раз — и больше в ту сторону зала не смотрела. У неё это получалось без усилия, годами отработанно, как у людей, которые живут окнами на стройку и давно её не слышат.
Карточку с соседнего стула Даша убрала сама. Стул остался — выносить было некуда.
К четырём зал наполнился. Сторона отца сидела плотно и громко: компаньоны с жёнами, родители Ирины, какие-то люди из мэрии, которых Даша видела впервые. Отец водил их между столами и представлял: «Моя дочь. Мой зять. Прошу любить». Зятя он хлопал по плечу так, что Артём каждый раз чуть приседал. Ирина была в сером шёлке и весь день делала всё правильно: правильно восхищалась платьем, правильно держалась на полшага позади отца, правильно не попадала в кадр, когда фотограф снимал «только родню». Даша против неё ничего не имела. За шесть лет Ирина не сделала ей ничего плохого — и ничего вообще.
Бабушка сидела за главным столом, между отцом и Ирининой матерью, прямая, в своих серьгах, и отвечала на вопросы односложно. Иринина мать дважды заводила с ней разговор про сад и про давление — бабушка кивала и смотрела в зал. Ирина наклонилась к ней с бутылкой минеральной — Лидия Степановна накрыла бокал ладонью и что-то коротко сказала. Ирина выпрямилась и больше не наклонялась.
Фотограф собрал «родню жениха», потом «родню невесты». На словах «родня невесты» получилась пауза: отец с Ириной шагнули к Даше с одной стороны, мама поднялась со своего края — и осталась стоять у стула, выжидая. Фотограф, молодой и быстрый, сообразил сам: «Давайте так — сначала с папой, потом с мамой, потом общую». Общую в итоге не снимали, забыли.
Мамин край жил отдельной тихой жизнью: там разливали морс, тётя Надя рассказывала что-то вполголоса, двоюродные смеялись, прикрываясь салфетками. Между этим краем и серединой стола было метра полтора, но Даше всё время казалось, что больше.
Артём перехватил её у сладкого стола. Коржи она пекла позавчера ночью, на своей съёмной кухне, в два приёма — медовик и «молочную девочку», то, что у неё заказывают чаще всего и что она умеет с закрытыми глазами. К пяти часам от них осталась половина, кто-то из отцовских компаньонок уже спрашивала телефон «вашего кондитера». Трёхъярусный стоял на тележке нетронутый и ждал своего часа.
— Видела, какой конверт? — шепнул Артём. — Он мне в машине показывал. Белый такой, толстый. Слушай, я всё посчитал: если взнос его, то платёж нам выходит как аренда, даже меньше...
— Тём.
— Что? Я просто говорю.
— Потом посчитаем.
Ведущая заглянула Даше через плечо, постучала ногтем по своей папке:
— После горячего — тосты. Сначала папа, потом мама, потом крёстные. Так заведено.
Даша хотела сказать, что заведено у всех по-разному. Не сказала.
Перед тостами она вышла в коридор — постоять одной минуту: ноги в новых туфлях просились босиком. У гардероба было прохладно и пусто, из зала глухо доносился микрофон: «раз, раз». За поворотом, у окна на лестницу, разговаривали двое. Даша узнала голоса раньше, чем увидела.
— Жёлтую я тебе в вечернюю ячейку переложила, — говорила мама. — После торта выпей, дома не жди.
— Оленька, да помню я.
— Ты и в марте помнила. А потом я твоё давление до часу ночи по телефону слушала.
— Так то март. Весна, у всех скачет.
— Вот и не спорь.
На подоконнике стояла открытая мамина сумка. В маминых руках — плоская коробочка с разноцветными ячейками, по две на каждый день недели. Мама защёлкнула её, утопила в сумку, поверх положила очешник — привычно, не глядя, как кладут вещи у себя дома.
Даша отступила за угол и встала у стены.
Почерк. Округлый, с петлями на хвостах, на тетрадном листке под магнитом с маяком. Мамин почерк — тот самый, которым были подписаны все её школьные тетради: «Дарья Соловьёва, 3 „Б“». По воскресеньям мама уезжала «по своим делам» — Даша никогда не спрашивала, по каким: у взрослых людей бывают дела. Однажды, года три назад, Даша позвала её в воскресенье на дегустацию тортов — выбирали с подругой начинку для заказа, хотелось маминого мнения. Мама замялась и сказала: «Давай в субботу, а? Воскресенье у меня занятое». Даша тогда обиделась на полдня и забыла.
Бабушку прихватило через год после развода — скорая, больница, потом долгие месяцы, когда левая рука не слушалась и нельзя было оставлять её одну. Отец тогда нанял сиделку и рассказывал об этом так, что выходило: вопрос закрыт, всё устроено, у него под контролем. Сиделка продержалась до осени.
А дальше, выходит, была мама. Шесть лет. Каждое воскресенье. У бывшей свекрови. У матери человека, который собрал чемодан и ушёл к Ирине, пока Даша сдавала первую сессию.
Даша попробовала вспомнить, говорил ли отец про сиделку после той осени. Не вспомнила. Он говорил «у бабушки всё под контролем» — и она верила, потому что верить было проще всего.
В зале стукнул нож о бокал — раз, другой. Отец просил внимания.
Говорил он хорошо. Он всегда говорил хорошо — на планёрках, на юбилеях, на похоронах и днях рождения, везде одинаково уверенно. Про то, как Дашка в третьем классе продавала одноклассникам печенье по пять рублей и он уже тогда понял: характер есть. Про то, что зятя проверял лично — «возил на рыбалку, там человек весь как на ладони» — и проверку Артём прошёл. Про то, что в жизни всякое бывало, но он встал на ноги и теперь может дать дочери то, чего не имел сам. Зал кивал. У дальнего края тётя Надя подливала маме морс.
Утром, по телефону, Даша попросила его об одном: «Пап, про маму — не надо ничего. Ни хорошего, ни плохого. Просто не надо». Он тогда хмыкнул: «Дашуль, ну что я, маленький». Он и не сказал про маму. Он сказал другое.
— Я в этой жизни никого не бросил, — отец развернулся с бокалом к своему столу. — Мама моя — вот она, рядом, дай бог ей здоровья. Лучшие врачи, всё, что нужно, в любое время дня и ночи. Я умею быть благодарным — и Дашку этому научил. За семью!
— За семью! — отозвался зал.
Даше стало жарко — разом, как в детстве у доски. Она поставила бокал, не пригубив. Мама у дальнего края смотрела в тарелку и улыбалась ровно настолько, чтобы никто ничего не спросил. Тётя Надя что-то сказала ей на ухо — мама качнула головой: не надо.
Лидия Степановна не пила. Она аккуратно сложила салфетку, провела по сгибу ребром ладони, потом ещё раз, и положила обе руки на стол.
Поднялась она, когда ведущая объявила перерыв и музыканты пошли курить.
Дальше Даша запоминала всё в подробностях, как запоминают аварию: кофта со спинки стула; медленный, чуть боком, ход через зал; разговоры, стихающие там, где она проходила; пустой стул возле мамы — и то, как мама подняла голову. Сначала с испугом. Потом с чем-то совсем другим.
— Сядь, Юра. Я с Олей посижу.
— Мама. — Отец понизил голос, но в тишине это уже не имело значения. — Что за демонстрации. У тебя своё место.
— Моё место там, где мне спокойно. — Бабушка придвинула к себе мамин стакан с морсом, посмотрела на просвет, осталась довольна. — Иди, Юра. У тебя гости.
Отец стоял посреди зала, между двумя столами. Ирина снизу говорила ему что-то одними губами. И тогда бабушка добавила — негромко, но к этой минуте молчали уже все:
— Оля знает, какие у меня таблетки. Шесть лет знает. Спроси у неё как-нибудь, какие. Раз уж врачи у меня лучшие.
Гости не поняли ничего. Кто-то даже хохотнул, решив, что это начало семейного анекдота. Поняли четверо — ну, может, ещё тётя Надя, потому что она первая взялась за кувшин и стала наливать бабушке морс, хотя её никто не просил.
Ирина сидела, глядя в свою тарелку, и медленно разглаживала салфетку на коленях. Даша посмотрела на неё и впервые за шесть лет подумала про неё что-то живое: интересно, что ей рассказывали все эти годы. Что вопрос закрыт. Что всё устроено. Что лучшие врачи.
Отец вернулся к своему столу. Сел, расправил плечи, что-то весело сказал компаньонам — фирма пережила два кризиса, переживёт и это. Музыканты вернулись, кто-то с дальнего конца запоздало крикнул «горько», и праздник покатился дальше. Мама сначала сидела очень прямо. Потом бабушка сказала ей что-то на ухо, и мама засмеялась — коротко, в кулак, по-настоящему. Даша давно не слышала, чтобы она так смеялась.
— А теперь — момент, которого мы все ждали! — ведущая вышла на середину зала и развела руками, как фокусник. — Танец отца и невесты!
Отец встал. Одёрнул пиджак — слева на груди ткань чуть оттопыривалась, и Даша знала, что там: белый конверт, утром он показывал его Артёму в машине. Первый взнос. Двушка. Чтобы не мыкались. Артём рядом зачем-то тоже привстал — и сел.
Музыка сыграла вступление и пошла по второму кругу. Отец стоял с протянутой рукой, и улыбка у него была прежняя — утренняя, рабочая, для недовольных заказчиков. А у дальнего края сидели две женщины, одинаково прямые, со сложенными на столе руками, и обе смотрели на Дашу. Не звали. Просто смотрели.
Даша поставила букет в бокал с водой и встала.
Имела ли право бабушка сводить старые семейные счёты на свадьбе внучки — или именно там, при всех, всё наконец встало на свои места?