Стул Алла Григорьевна несла через зал сама — высоко, над головами гостей, чтобы никого не задеть. Поставила его в торец стола, между Ниной и Виктором, села, выдохнула и накрыла Нинину руку своей — тёплой, в двух кольцах.
— Ну что же вы тут одни сидите, как неродные. Мы теперь одна семья. Вот и сидеть будем по-семейному.
Стол родителям невесты достался дальний, у колонны с гипсовой лепниной. От молодых его отделяли два ряда чужих спин и танцевальный пятачок, и Нина со своего места видела в основном Катину фату — та белела вдалеке, как платок на верёвке. Фату эту Нина вчера подшивала до часу ночи: на последней примерке край пополз, ниток в тон не нашлось, шила белыми по белому, почти на ощупь.
Молодых было видно урывками. Паша в новом костюме то и дело трогал кольцо, как трогают свежую пломбу; Катя говорила ему что-то на ухо, и оба смеялись. Своё место по правую руку от сына Алла Григорьевна почти не занимала — весь вечер ходила по залу, как хозяйка по дому, где всё обязано стоять на своих местах.
На ногах Нина была с пяти утра. Ещё затемно они с Виктором грузили в машину коробки с подарками для гостей — Катя называла их непривычным словом «бонбоньерки», а на деле это были маленькие баночки мёда с их пасеки, с крышками из кальки, перевязанными бечёвкой. Кальку Виктор резал кружками весь вечер, по блюдцу, и ворчал, что на пасеке дел на час, а тут на три.
Алла Григорьевна оглядела их стол, поправила вилку, которая и так лежала ровно.
— Мёд — это вы хорошо придумали, — сказала она. — По-деревенски, душевно. Гости такое любят.
Похвала была как будто правильная, а щёки у Нины всё равно потеплели не от радости. Она кивнула и ничего не ответила. За первым тостом их подняли вместе со всеми, издалека: тамада объявила «родителей нашей красавицы-невесты», зал поаплодировал куда-то в их сторону, и музыка пошла дальше. Виктор тогда сел и двумя пальцами ослабил узел галстука — галстук он надевал третий раз в жизни.
— Я на детей не нарадуюсь, — продолжала Алла, глядя туда же, на молодых. — Паша у меня один, вы знаете. Теперь вот и Катенька моя. Я так считаю: молодым надо, чтобы старшие рядом были. Чего им по съёмным углам мотаться, по чужим людям, правда?
— Молодые сами разберутся, — сказал Виктор.
— Сами, сами, — легко согласилась Алла и наклонилась к Нине, понизив голос: — После горячего будет сюрприз. Увидите. Только Катеньке пока ни слова. Договорились?
Она подмигнула, поднялась и пошла к молодым — прямая, лёгкая, в синем костюме с блестящей нитью. Стул остался стоять в торце, как поставленный навсегда.
Нина ещё не знала, что сюрприз этот готовился дольше, чем свадебное платье.
Знакомились семьями в мае, у Аллы Григорьевны дома. Квартира была с коврами и тяжёлыми шторами, на столе — торт из кулинарии и нарезка веером. «У меня всё по-простому», — сказала хозяйка; по-простому вышел не стол — разговор: за чаем Алла расспросила их про дом, про огород, сколько ульев и далеко ли больница, — расспросила доброжелательно и подробно, как расспрашивают перед тем, как что-то решить. Про пасеку сказала: «Это сейчас модно. Эко». Виктор весь вечер молчал, Нина хвалила торт.
Паша ей тогда понравился. Он один раз сам вскочил забрать у неё тяжёлый чайник, краснел, когда мать рассказывала, каким он был в детстве, а в прихожей, пока Алла Григорьевна искала пакет для гостинцев, шепнул Кате что-то такое, от чего оба заулыбались. Хороший парень, тихий. Тихие в таких домах вырастают послушными — Нина об этом подумала и тут же себя одёрнула.
Свадьбу собрали за два месяца, и собирала её, по правде, не Катя. Дочь звонила почти каждый вечер, и через звонок в её голосе слышалось чужое расписание: «Мам, Алла Григорьевна всё сама — и зал, и тамада её знакомая, и меню согласовала. Так проще, честно». Зал Алла выбрала в городе, недалеко от своего салона — у неё салон красоты возле рынка, две мастерицы и солярий. Катя прибегала на примерки из своей детской библиотеки, в обеденный перерыв. Библиотеку эту она любила без объяснений, как любят выбранное самостоятельно: возила туда из села собственные старые книжки с печатями, устраивала громкие чтения для первоклашек, а про зарплату говорила «зато моё». Алла Григорьевна при знакомстве спросила про эту работу один раз — «а перспективы?» — и больше не спрашивала.
Мёд в этом году качали рано, в августе, — лето стояло сухое. Деньги от мёда и от проданного бычка Виктор ещё дома, без свидетелей, отдал Кате: не в ресторан, сказал, а вам на жизнь. Катя тогда заплакала и спрятала конверт на дно сумки, под косметичку.
В город ехали накануне, с ночёвкой у Викторовой сестры: от села два часа автобусом, а со свадебным грузом — на машине соседа, с коробками на коленях. Утром в день росписи Катя сидела перед зеркалом на чужой кухне, парикмахерша — конечно, из Аллиного салона — крутила ей локоны, а Катя ловила в зеркале материн взгляд и улыбалась так, что у Нины отпускало всё, что ныло с весны.
— Подомнёт она их, — сказала Нина Виктору ещё дома, на крыльце. Он как раз резал кальку.
— Не лезь, — ответил он. — Нам с ней не жить.
В зале своих было немного: Викторовы сёстры с мужьями да две Катины одноклассницы. Остальные — со стороны жениха: мастерицы из салона, соседки Аллы, её клиентки с одинаковыми причёсками. Подарки складывали на отдельный столик; среди конвертов и коробок с бантами стояли, завёрнутые в фольгу по стеблям, гладиолусы из их палисадника — Катя сама попросила: мам, привези, хочу, чтобы наши были. Тамада — крупная женщина в красном — подошла к ним между тостами и присела на корточки, как к детям:
— Слово родителей невесты мы чуть перенесём, хорошо? После конкурсов, ближе к торту. Программа сегодня плотная.
— Как скажете, — сказала Нина. Слово она готовила неделю: три фразы. Выписывать на бумажку постеснялась, выучила так.
Виктор кивнул тамаде и налил себе минералки. Свои тосты за этим столом поднимали тихо, между объявлениями, — за Катю, за молодых, за урожай, чтобы и на тот год такой же.
Перед горячим Катя сама поймала её в коридоре — в фате, раскрасневшаяся, с чужой яркой помадой, наполовину уже съеденной.
— Мам, вы только не уходите после торта, ладно? Побудьте до конца. — Она оглянулась на дверь зала и добавила тише: — И не спорь сегодня ни с кем. Пожалуйста.
О чём тут можно было спорить, Катя не сказала — её утянули фотографироваться. Нина осталась стоять с этим «пожалуйста», как с тяжёлой сумкой, которую некуда поставить.
После горячего музыка стала громче, и Нина вышла в фойе — в ушах звенело. У зеркала, на тумбе рядом с колонкой, лежала раскрытая папка тамады: распечатанные листы программы, поля исписаны от руки, крупно, с нажимом.
Она не собиралась читать. Прочиталось само — как читается чужая телеграмма, оставленная на виду.
«Конкурс с шарами. Потом — СЮРПРИЗ А. Г.: свет пригасить, музыку тише, ключи вынести на подушечке». И ниже, между строк, другой ручкой: «Слово род. невесты — в конец, если по времени успеем».
Если успеем. Нина аккуратно поправила листы, как они лежали, и отошла к окну.
Из-за угла, от гардероба, слышался голос Аллы Григорьевны — она говорила по телефону, неторопливо, по-хозяйски:
— ...Да всё готово у меня, всё. Обои им переклеила, кровать в четверг собрали... Ну а куда они денутся? Поживут — привыкнут. Молодые в этом не понимают: гнездо само не совьётся. — Пауза, короткий смешок. — А этим что. Приехали и уехали, у них хозяйство. Мёду вон привезли... — И уже без смешка, тише: — Кроме Паши у меня кто есть? То-то и оно.
Нина стояла у окна и смотрела на стоянку, где между машинами ходил, нагибаясь, мальчик в костюме — искал что-то в темноте. Внутри стало холодно и ровно, как в погребе. Вот, значит, какой сюрприз. Дочь заберут в готовую комнату, под переклеенные обои, на чужой распорядок — и спросить забудут. Ни её, ни, похоже, саму Катю.
Она выглянула за угол. Алла Григорьевна стояла у стойки гардероба на одной ноге, без туфли, и растирала ступню — лодочки были новые, со стразой, неразношенные. Со спины это была просто усталая немолодая женщина, которой давно никто не носил стул через зал.
Нина вернулась за свой стол. Виктор посмотрел на неё внимательно — он сорок лет смотрел на неё внимательно и спрашивать научился без слов.
— Потом, — сказала Нина.
Сказать или промолчать. Катя просила не спорить — значит, чего-то боялась. Паша знал наверняка. Получалось, не знала одна она, мать, — и прочесть это пришлось в чужой папке, между конкурсом с шарами и горячим. Нина разгладила салфетку на коленях и стала ждать.
Из зала постучали по микрофону.
— Гости дорогие! Никто не расходится — через пять минут вас ждёт сюрприз!
Свет пригасили. Из колонок полилось медленное, со скрипкой. Алла Григорьевна вышла на середину зала с микрофоном; на сгибе локтя у неё висели ключи на атласной ленточке — два ключа, длинный и короткий, как от любой городской двери.
— Дети мои, — начала она, и голос у неё дрогнул ровно там, где надо. — Паша у меня один. Рос без отца, вы все знаете. Теперь вот и доченька появилась, Катенька. — Она переждала аплодисменты. — И я решила. Нечего молодым начинать жизнь по съёмным углам, у чужих людей, деньги на ветер. Комната для вас готова. Обои новые, кровать новая. Живите у меня, дети, — сколько надо, столько и живите. — Она подняла ленточку с ключами над головой. — А Катюшу я забираю к себе в салон, администратором. Хватит ей в библиотеке за копейки сидеть.
Зал захлопал — нестройно, вразнобой, как хлопают, когда не всем ясно чему. Катины одноклассницы переглянулись. Катя стояла с бокалом, который забыла поставить, и улыбалась одними губами.
Паша поднялся. Он был красный — от духоты, от выпитого, от всего сразу.
— Мам... — Он покрутил в пальцах салфетку. — Спасибо. Мы... мы вообще-то хотели сами. Потом сказать.
— Что — сами? — Алла ещё улыбалась, но голос уже стал другой, рабочий: таким она, наверное, разговаривала в салоне с мастерицами. — Что вы — сами, Паша? — Она повела рукой с микрофоном по залу, по гирляндам, по столам. — Это всё — вы сами?
Паша смотрел в стол. Кольцо он крутил уже не как пломбу — как гайку, которая не идёт.
Стало тихо. У окна звякнула о тарелку вилка. Тамада потянулась к пульту прибавить музыку — и не прибавила.
Катя смотрела не на мужа и не на свекровь. Она смотрела через весь зал, поверх голов, на мать.
Нина встала. Идти через зал было долго, как через поле; она шла и слышала собственные каблуки. Микрофон ей не понадобился.
— Спасибо вам, Алла Григорьевна, за праздник, — сказала она негромко, и в тишине это услышали все. — Красиво. Мы бы так не сумели. — Она повернулась к молодым. — А жить вы будете там, где сами решите. Вы взрослые. Мы с отцом — за вас. В любом доме.
Катя наконец поставила бокал.
— Мы квартиру сняли, — сказала она в тишину. — Ещё в августе. С понедельника перевозим вещи. — И, уже тише, в сторону свекрови: — Простите, Алла Григорьевна. Мы хотели после свадьбы сказать. По-человечески, не так.
Алла Григорьевна секунду стояла с поднятой рукой, будто забыла про неё. Потом опустила. Положила ключи на стол молодых — рядом с тортом, аккуратно, ленточкой вдоль скатерти. Взяла из торца дальнего стола свой стул — тот самый — и понесла обратно через весь зал, высоко, над головами, чтобы никого не задеть.
Вечер доиграли, как доигрывают вторым составом. Торт резали под аплодисменты, но хлопали уже вполсилы. Викторовы сёстры за соседним столом наклонялись друг к другу и замолкали, когда мимо проходили городские. Букет Катя бросала уже без огонька, по программе; поймала девочка из салона, завизжала — и на минуту стало почти как до сюрприза. Алла уехала, не дождавшись чая; Паша ходил провожать её до такси и вернулся не сразу, поправляя воротник, будто на улице был ветер. Ключи на ленточке так и пролежали возле торта до конца вечера — их никто не решался тронуть.
На прощание, уже в коридоре, Катя обняла мать и долго не отпускала.
— Прости, что про квартиру молчала, — сказала она ей в плечо. — Боялась: скажу раньше — и до свадьбы война. Думала, распишемся, тогда уже... А она вперёд успела.
Виктор носил к машине пустые коробки из-под баночек. Катя посмотрела ему вслед и сказала совсем тихо:
— Мам. Она ведь теперь не простит.
Прощала Алла Григорьевна по-своему.
Молодые жили в съёмной однушке на окраине, окнами на трамвайное кольцо. Катя присылала фотографии: чайник на плите, книжная полка из ящиков, первый снег за окном. На фотографиях было тесно и весело. Алла Григорьевна месяц не звонила никому — ни сыну, ни Кате. Потом начала звонить Паше по вечерам, ровно в девять, и разговаривала с ним про давление, про солярий, который барахлит, про то, что в подъезде опять красят перила. Про свадьбу — ни слова, как будто свадьбы не было. Катю к телефону не звала.
На новоселье — Катя позвала обе стороны и купила одноразовые тарелки с золотой каймой — Алла Григорьевна не приехала: в салоне проверка, так она передала. Прислала с Пашей плед и потом долго спрашивала по телефону, постелили ли. Нина с Виктором привезли картошки и старый Катин письменный стол; Паша, затаскивая его по лестнице, обнял столешницу, как родную.
Новый год делили, как делят то, что не делится: тридцать первого молодые встречали у Аллы Григорьевны, первого утром ехали в село. «Это не мы придумали, это Паша так решил, — сказала Катя по телефону. — Сказал: маме одной нельзя в новогоднюю ночь. И знаешь, мам... наверное, он прав».
В субботу перед праздниками Катя приехала за соленьями — одна. Паша остался в городе: у Аллы Григорьевны потёк смеситель, он поехал чинить. Нина собирала сумку на кухне: огурцы с листом смородины, капуста с клюквой, банка тушёнки — «это Паше, он любит».
— Ты-то с ней как? — спросила Нина, увязывая сумку.
— Никак. Здороваемся. Паша между нами, как почтальон. — Катя помолчала. — Жалко её, мам. Сидит одна в трёх комнатах. В ту комнату, Паша говорит, дверь закрыла и не заходит. С новыми обоями которая.
Нина достала с полки баночку мёда — маленькую, с крышкой из кальки, перевязанной бечёвкой. Последнюю из тех, свадебных: коробка разошлась по гостям, а эта осталась.
— Это Алле Григорьевне передай.
Катя посмотрела на баночку, потом на мать.
— Мам. Она не возьмёт.
— Возьмёт. — Нина подоткнула баночку кухонным полотенцем, чтобы не билась о трёхлитровую. — Зимой все берут.
— Приедете на Рождество? — спросила Катя уже в дверях, наматывая шарф. — Паша обещал у напарника машину взять.
— Куда мы денемся, — отозвался Виктор из комнаты.
Автобус уходил уже по темноте. Нина постояла у калитки, пока красные огни не свернули за магазин, и вернулась в дом. На подоконнике, где летом стояли банки под мёд, лежали Катины варежки — забыла. Нина взяла их и положила у двери, на видное место.
Сватья, решившая за молодых, где им жить и кем работать, сама виновата, что осталась одна за своим столом, — или одинокая мать, у которой никого, кроме сына, заслуживает понимания, а не отповеди при гостях?