Поминали дома, в маминой квартире. К пяти часам разошлись все, кроме своих: соседка Раиса Павловна домывала на кухне посуду, Ксюша собирала со стола, а Татьяна стояла у плиты и перекладывала оставшиеся блины из блюда в кастрюлю — рука делала это сама, как три года делала всё остальное: протёртые супы, каши, таблетки по часам.
Наталья вошла на кухню уже в пальто. Постояла, посмотрела, как Раиса Павловна отжимает губку.
— Тань. На два слова.
Вышли в комнату. Там ещё пахло хвоей и воском, зеркало на серванте было завешено простынёй, рядом стояла мамина фотография с чёрной лентой — та, где она в синем платье на чьей-то свадьбе, смеётся и держит рюмку, не пригубив.
— Я с утра успела к нотариусу, — сказала Наталья. — Уже подала заявление. На наследство. Чтобы потом не бегать, там же сроки.
Татьяна услышала слова по отдельности — нотариус, заявление, сроки — и не сразу собрала их вместе. Сегодня утром было отпевание. Сегодня в час дня — автобус, кладбище, комья глины по крышке.
— Сегодня? — переспросила она.
— А чего тянуть. Полгода пролетят — не заметишь. Ты тоже сходи, не откладывай. — Наталья поправила платок на шее, чёрный, новый, купленный, видимо, вчера. — Квартиру продадим, деньги пополам, по-честному. Двушка в этом районе нормально стоит, я уже посмотрела.
— Я здесь живу, Наташ.
— Жила. Пока за мамой ходила. — Она сказала это без злости, ровно, как говорят про расписание электричек. — Теперь-то что тебя тут держит? Снимешь себе что-нибудь, однушку. Тебе одной много ли надо.
— Сегодня похороны были. Утром.
— Я помню, какой сегодня день. Я, между прочим, тоже дочь, и мне тоже тяжело, просто я не делаю из этого… — Наталья поискала слово и не нашла. — Я практичный человек. Кто-то в семье должен быть практичным. В общем, с документами не затягивай.
На кухне Раиса Павловна закрыла воду, и стало слышно, как Ксюша собирает тарелки в стопку — осторожно, чтобы не звякнуть.
— Помянули, называется, — сказала Татьяна.
— Не начинай. Маму не вернёшь, а жить дальше всем надо. — Наталья взяла с вешалки сумку. — Я записалась к нотариусу, через две недели, на одиннадцать. Время тебе скину. Вместе придём — быстрее оформят.
Дверь за ней закрылась мягко. Она всегда умела закрывать двери мягко.
Татьяна вернулась на кухню, взяла блюдо с блинами и долго стояла с ним посреди кухни, не помня, куда несла.
Девять дней прошли тихо. Татьяна ходила на работу — она медсестра в процедурном кабинете поликлиники, руки заняты с восьми до двух, и это спасало, — а вечерами разбирала мамино.
Вещей было немного, но каждая останавливала. Тетрадь в клетку, где её же, Татьяниной, рукой записано давление, утро и вечер, три года подряд, со стрелочками вверх и вниз. Отрывной календарь с обведёнными числами — дни, когда приходила врач. Пакет лекарств, который она собрала, чтобы отнести в поликлинику, и который так и стоял у двери, потому что отнести его было всё равно что согласиться.
Мама слегла три года назад — упала в ванной, перелом, операция, потом сердце. Первое время ещё ходила по квартире, держась за стены, с палочкой, потом всё меньше. Последний год — только до кресла у окна и обратно. Татьяна перебралась к ней на вторую неделю после больницы, да так и осталась: уколы она делала сама, после смены, у неё это получалось не больно, мама говорила — у тебя рука лёгкая.
Чего в этих трёх годах было больше — Татьяна сказать бы не смогла. Были ночи, когда мама звала её по три раза, и Татьяна шла, не просыпаясь до конца, выучив дорогу в темноте — двенадцать шагов, косяк, кресло. Было лето, когда держалась жара и маму приходилось обтирать каждые два часа, и Татьяна носила воду в тазу и ни о чём не думала — это она тоже выучила, не думать, такое умение даётся не сразу. Но было и другое. Мама до последнего решала кроссворды — медленно, с лупой, и сердилась, когда Татьяна подсказывала. Слушала радио, переживала за фигуристов. По вечерам, если был хороший день, просила почитать вслух что-нибудь старое, своё, и поправляла, если Татьяна пропускала строчку: она помнила наизусть больше, чем Татьяна могла прочесть.
Наталья жила в Брянске, у неё там муж и дом. За три года она приезжала два раза: на мамин юбилей, на восемьдесят лет, и один раз на майские, проездом с дачи. По воскресеньям звонила. Разговор был всегда один: ну как она, держитесь, я бы приехала, но ты же понимаешь. Татьяна понимала. Она вообще долго всё понимала — так долго, что злиться было уже как будто поздно.
Один раз, года полтора назад, она всё-таки попросила: Наташ, приезжай хоть на неделю, я не была в отпуске два года, мне ничего не надо, просто посиди с ней. Наталья ответила, что подумает, перезвонила через день и долго объясняла про мужнину спину, про теплицы, которые нельзя бросить, и про то, что от неё всё равно мало толку — она не умеет ни уколы, ни вот это всё. Ты же медик, Тань, тебе проще. Это «тебе проще» Татьяна потом вспоминала чаще, чем хотела бы.
Из всей родни мама особенно любила Ксюшу, Натальину дочь. Ксюша после института осталась в их городе, вышла тут замуж и заходила к бабушке — не по обязанности, а как заходят туда, где тебе рады. Бабушка к её приходу просила причесать её повыше и доставала из серванта конфеты, которые ей было нельзя.
И была ещё одна вещь, которую Татьяна вспомнила, перебирая календарь. Позапрошлой осенью, когда мама ещё ходила с палочкой, она вдруг попросила Раису Павловну съездить с ней в центр. Заказали такси, собирались как на праздник, вернулись через три часа — мама усталая, но довольная, с каким-то особенным, закрытым лицом. На вопрос «куда ездили» ответила: по делам, Танечка. И больше ничего, сколько ни спрашивай. Раиса Павловна тоже молчала, поджав губы, — умела, когда просили.
Про ту поездку Татьяна вспомнит ещё раз через две недели — в кабинете нотариуса.
А пока пришло сообщение от Натальи: вторник, одиннадцать ноль-ноль, возьми паспорт и свидетельство о смерти.
Нотариальная контора была на первом этаже жилого дома, в бывшей квартире: коридор со стульями вдоль стены, фикус, табличка «ведётся аудиозапись». Наталья приехала накануне, ночевала у Ксюши и пришла собранная, с прозрачной папочкой, где у неё были разложены копии — она показала Татьяне в коридоре: вот свидетельство, вот моё свидетельство о рождении, вот твоё я тоже на всякий случай сделала. Она была деловита и почти дружелюбна, как бывает дружелюбен человек, у которого всё посчитано.
— Ты не думай, я не зверь, — сказала она, пока ждали. — Захочешь — первое время поживёшь, пока покупателя ищем. Никто тебя на улицу не гонит. Просто давай по-взрослому, без обид: пополам — это пополам.
Татьяна не ответила. Через коридор, у окна, сидела женщина со стопкой документов на коленях и смотрела в стену тем особенным взглядом, каким смотрят в очередях к нотариусу, — как будто заранее устала от того, что ей сейчас скажут.
Нотариус, женщина лет сорока с очень ровным голосом, долго сверяла паспорта, потом подняла глаза.
— По наследственному делу Антонины Сергеевны. Вы обе — дочери?
— Дочери, — сказала Наталья. — Наследники первой очереди, нас двое. Мы хотели бы сразу понять по срокам, потому что я из другого города и…
— Минуту. — Нотариус открыла на компьютере что-то своё, посмотрела, потом выдвинула ящик и достала тонкий файл. — Должна вас уведомить: имеется завещание.
В комнате стало очень тихо. Слышно было, как за стенкой, в соседнем кабинете, печатают.
— Какое завещание? — спросила Наталья. — От кого?
— От вашей матери. Удостоверено в нашей конторе. — Нотариус вынула из файла лист с синей печатью и положила перед собой, не отдавая. — Дата — позапрошлый октябрь.
Татьяна смотрела на лист и видела такси у подъезда, мамину палочку и Раису Павловну, поджимающую губы. По делам, Танечка.
— Этого не может быть, — ровно сказала Наталья. — Она два года из дома не выходила. Лежачая. Какая контора?
— Сюда она приходила лично, с сопровождающей. Личность установлена, дееспособность сомнений не вызвала. — Нотариус надела очки. — Огласить?
Наталья кивнула так, словно дёрнула головой.
Завещание было короткое, и нотариус читала его без выражения, как читают расписание. Квартиру — дочери, Татьяне Викторовне. Наталья при этих словах не пошевелилась, только пальцы её на прозрачной папочке побелели. Денежный вклад со всеми причитающимися процентами — внучке, Ксении. Тут Наталья медленно повернула голову к Татьяне, как будто это Татьяна читала. И отдельной строкой, последней: швейную машинку «Подольск» — дочери Наталье.
Нотариус дочитала и сняла очки. Наталья сидела очень прямо и смотрела на лист, как будто на нём можно было что-то пересмотреть.
— Она была не в себе, — сказала она наконец. — После всего. После перелома, после больницы. Мы будем оспаривать.
— Это ваше право, — сказала нотариус тем же ровным голосом и убрала лист в файл.
В коридоре Наталья остановилась у фикуса и засмеялась — коротко, нехорошо, так, что женщина со стопкой документов на стуле отодвинулась.
— Машинку, — сказала она. — Машинку мне. Ты слышала, Тань? Сорок лет я её дочь — и машинка.
Через день Наталья пришла снова. Не одна — за ней, не глядя по сторонам, вошла Ксюша, и по её лицу Татьяна поняла, что разговор уже был и кончился плохо.
— Я одно хочу понять, — начала Наталья с порога, не раздеваясь. — Кто её туда возил. Лежачий человек сам в контору не пойдёт. Ты возила? Ты ей и надиктовала — кому квартиру, кому вклад?
— Я про завещание услышала вместе с тобой. Вчера, в кабинете.
— Конечно. А ездила она, надо понимать, с Раисой. — Наталья усмехнулась. — Подружки. Спелись тут без меня.
— Без тебя, — сказала Татьяна, — тут было много чего. Три года, Наташ.
— Не дави на жалость! Я работаю, у меня дом, я не могла мотаться через полстраны… — Наталья осеклась, перевела дыхание и вдруг повернулась к дочери. — А вклад. Вклад — тебе. Вы же созванивались. Каждое воскресенье, да? Ты знала. Ты всё знала и молчала.
— Бабушка мне звонила, — тихо сказала Ксюша. — Просто звонила, мам. Про завещание она не говорила ни слова.
— Просто звонила!
— Тебе она тоже звонила. Ты сбрасывала и писала ей «перезвоню позже». Она мне эти твои сообщения вслух читала.
Наталья замолчала. Было слышно, как в кухне капает из крана — мама всегда просила закручивать сильнее.
— У вас ипотека, — сказала Наталья уже другим голосом, тише и хуже. — Я же для вас и старалась. Я всё уже распланировала: продаём, половина наша, вам с Игорем — на погашение, остальное нам с отцом, у нас крыша на доме… — Она махнула рукой и не договорила.
Вот оно, подумала Татьяна. Распланировала. Деньги, которых ещё не было, в день похорон уже были разложены по кучкам — кому на крышу, кому на погашение. Мама лежала в той комнате до самого сентября, а кучки, наверное, складывались уже давно — под воскресные «ну как она», под «ты же медик, тебе проще».
— Ты приезжала два раза за три года, — сказала она. — На юбилей и на майские. Я не считала, это легко помнить, потому что считать нечего. Хочешь оспаривать — оспаривай. Только маму в сумасшедшие не записывай. Она до последней недели кроссворды решала. Тебе ли не знать.
Пауза получилась сама.
— Хотя откуда тебе.
Наталья посмотрела на неё долгим взглядом, потом на дочь. Ксюша глаз не отвела.
— Понятно, — сказала Наталья. — Все всё решили. Сговорились — и решили. Ну, тогда в суде увидимся. Все.
Дверь за ней закрылась — в этот раз громко. Ксюша постояла, потом стала молча надевать куртку, и уже на пороге, не поднимая глаз, сказала: она и со мной теперь не разговаривает, тёть Тань. Вы только трубку от неё не выключайте. Вдруг.
Всю осень Татьяна вздрагивала от почтового ящика. Среди квитанций ей мерещились повестки; повесток не было. Зато был один звонок — с незнакомого городского номера, мужчина представился юристом и скучным голосом спросил, готова ли она «обсудить мировое урегулирование по наследственному спору». Татьяна ответила, что спора не знает, а знает завещание, и положила трубку. Больше юрист не звонил.
В ноябре позвонила Раиса Павловна — ей звонила Наталья, расспрашивала про ту поездку, про такси, про то, своими ли ногами Антонина Сергеевна шла. Раиса Павловна ответила, что своими, и что под руку её никто не тянул, голова у человека была светлее наших с тобой. Тебе она, кстати, велела не говорить, добавила Раиса Павловна виновато. Сказала: Таня узнает, начнёт отговаривать, скажет — Наташа обидится. А я, говорит, обижать никого не хочу. Я хочу по справедливости, а по справедливости — это не всегда поровну.
На этом, кажется, всё и кончилось — не сразу, а как кончается долгий гудок: просто в какой-то момент понимаешь, что его больше нет.
В феврале пришла Ксюша с апельсинами, села на кухне на мамино место — не нарочно, просто села — и сказала, что мать с ней не разговаривает с ноября.
— Я ей предлагала: давай я тебе половину вклада отдам. Мне чужого не надо, пусть будет по-твоему, только помиримся. Она трубку бросила. Сказала: подачки от собственной дочери она принимать не будет.
— Узнаю, — сказала Татьяна.
— Это же бабушкины деньги, тёть Тань. Она их с пенсии откладывала, я посмотрела — там по чуть-чуть, годами. Я их пока не трогаю. Не могу пока.
Перед уходом Ксюша остановилась в прихожей, где под серым чехлом стояла машинка.
— Она её не заберёт, да?
— Не заберёт.
— Бабушка мне на ней юбку шила. На выпускной. Строчка у неё была — ровнее машинной. — Ксюша погладила чехол по твёрдому плечу, как гладят лошадь. — Пусть тогда тут стоит. Вдруг.
Это «вдруг» у них теперь было семейное.
К маю всё оформилось — бумаги, очереди, подписи; Татьяна прошла их, как проходят коридор в поликлинике, не разглядывая стен. Квартира стала её. Радости в этом было ровно столько же, сколько в самой квартире: две комнаты, в которых каждый угол помнил последние три года, и одна из них — мамина, куда Татьяна заходила протереть пыль и выходила быстрее, чем собиралась. В маминой комнате она так ничего и не переставила, только убрала лекарства и расчехлила кресло у окна; сидеть в нём пока не могла, но смотреть на него пустое было ещё хуже.
На работе девочки спрашивали, не продаст ли она теперь, не разменяет ли — всё-таки тяжело там, где ухаживала. Татьяна отвечала: посмотрим. Покупателей она не искала.
Первого числа каждого месяца она набирала Брянск. Гудки шли длинные, по восемь, по десять — она считала. Трубку не брали, но и номер её, судя по гудкам, в чёрный список не попадал. Это было немного, но это было что-то, и она звонила первого числа, как платят по счёту, который никто не выставлял.
Утром будильник зазвонил в семь сорок — мамин, жёлтый, с круглым циферблатом. В семь сорок были таблетки, первая горсть, до завтрака. Татьяна так и не переставила в нём ничего за эти месяцы: он звонил каждое утро, и каждое утро она выходила из своей комнаты, проходила мимо машинки в сером чехле, брала его с подоконника и выключала.
Будильник был тёплый — солнце с утра уже доставало до серванта. Переставить стрелку было делом одной минуты.
Она подержала его в руке, поставила на место, не тронув стрелок, и пошла ставить чайник.
Имела ли мать право оставить квартиру той дочери, что была рядом все три года, — или наследство между детьми должно делиться поровну, как бы ни сложилась их забота?