Татьяна проснулась в пять утра, когда Алёнка заплакала в соседней комнате, и поняла, что идти к ней не сможет.
Она лежала на боку и не двигалась. В животе тянуло, не резко, а тупо, упрямо, будто кто-то медленно закручивал пружину изнутри. С вечера думала: переела вчера, само пройдёт. Не прошло.
Алёнка плакала всё громче. Четырнадцать месяцев, в этом возрасте ничего не объяснишь. Татьяна подтянулась, опёрлась на руку, встала. Комната поплыла. Она добралась до детской, взяла дочку на руки и присела прямо на пол, спиной к кроватке. Алёнка замолчала и потёрлась щекой о её ключицу.
Николай был в Екатеринбурге уже третью неделю. Вчера вечером написал в Телеграм: «Тань, ещё пять дней. Потом домой, обещаю». Пять дней звучало как пять лет.
Мама Татьяны жила в Туле, три часа на электричке, и то если повезёт с пересадками.
К девяти утра стало хуже. Алёнку она кое-как накормила, открыла банку пюре из тех, что стопкой стояли в шкафчике, покормила с ложки, пока сама держалась рукой за столешницу. Потом положила дочку в манеж и вернулась на диван. Боль переместилась ниже и правее, тупая, пульсирующая, не отпускала.
Вера Васильевна позвонила в дверь в половину десятого.
Она жила этажом выше, на шестом. Пенсионерка, бывшая учительница математики, дочь с семьёй в Новосибирске. Иногда они пили чай. Иногда Вера Васильевна брала Алёнку погулять во двор, пока Татьяна садилась за переводы. Они не были подругами, просто соседями, которые оказались людьми.
В руках у Веры Васильевны была банка яблочного варенья. Она обещала принести ещё в сентябре, слово держала. Но варенье тут же оказалось на тумбочке в прихожей, потому что Вера Васильевна смотрела не на него, а на Татьяну.
— Таня, что с тобой?
— Что-то с животом. С ночи.
— Где болит, покажи.
Татьяна показала, справа внизу. Вера Васильевна помолчала.
— Я вызываю скорую.
— Подожди, может само...
— Таня. — Голос был не строгим, просто твёрдым. Та самая учительская интонация, от которой не спорят. — Тридцать пять лет я детей учила. Когда говорят «само пройдёт» с таким лицом — никогда само не проходит. Я вызываю.
Скорая приехала через двадцать минут. Два фельдшера, молодой с короткой бородой и постарше, с усами. Осмотрели, нажали где надо. Переглянулись.
— Симптомы характерные, — сказал тот, что постарше. — Предположительно аппендицит. Нужно в больницу — обследование, и скорее всего операция.
— Какая операция. — У Татьяны было ощущение, что говорит за неё кто-то другой. — У меня ребёнок. Одна. Муж в командировке.
— Понимаем ситуацию. Но тянуть нельзя — там может быть перитонит.
— Подождите минуту.
Она взяла телефон и набрала свекровь.
Оксана Петровна, мама Николая, 58 лет, бухгалтерия в строительной фирме, живёт в Коньково. Женщина приятная, аккуратная, на Алёнку смотрела с очевидным удовольствием. Приезжала раза три-четыре в год, фотографировала внучку при каждом удобном случае. В ВК у неё был отдельный альбом «Алёнка растёт» с подписями вроде «наше золото» и «бабуля любит». Ещё у Оксаны Петровны был кот Рыжик, большой британец, которого она кормила специальным кормом и возила в ветклинику на диспансеризацию два раза в год.
— Оксан Петровна, мне скорую вызвали. Аппендицит, говорят. Коля в Екатеринбурге, вы можете приехать за Алёной?
На том конце была пауза. Не долгая, секунды три. Но Татьяна успела почувствовать, как пульс участился.
— Приехать... прямо сейчас? — В голосе было не «нет», а осторожность, будто нащупывала почву.
— Ну да, меня везут в больницу.
— Тань, ну слушай. — Вздох. — Ты же знаешь, у меня Рыжик. Он маленьких детей вообще не переносит — прошлый раз Кристинина Настёна заходила, ей пяти лет нет, так он её отделал... три царапины на руке. Я потом Кристине час объясняла. И к нам Алёна ни разу не приезжала, она же расплачется без тебя, будет орать, а я одна, и кот нервничает...
Татьяна слушала. Фельдшеры стояли в прихожей и не торопили, хотя было видно, что хотят.
— Может, ты попросишь кого-нибудь другого? — добавила Оксана Петровна. — Или с собой возьми, там наверняка есть кто-то, кто присмотрит...
— Ясно, — сказала Татьяна.
— Ты не обижайся, Тань, просто обстоятельства. Коле позвони, он придумает.
Она убрала телефон. Вера Васильевна стояла у дверного косяка и всё слышала, не потому что подслушивала, просто прихожая в однушке маленькая.
— Езжай, — сказала Вера Васильевна.
— Вера Васильевна, я не могу так, вы...
— Таня. — Она подошла к манежу, взяла Алёнку на руки. Та потянулась к очкам. — У меня весь октябрь свободный. Дочь приедет только в ноябре. Я никуда не тороплюсь, и Алёна меня знает. Езжай.
Алёнка не возражала. Смотрела на Веру Васильевну серьёзно, сжимала её очки в кулаке.
В машине скорой Татьяна смотрела в потолок машины и старалась не думать о том, о чём думалось само: что если операция, сколько она займёт, кто заберёт Алёнку завтра, что скажет Коля, что он почувствует, когда узнает. Окно было тёмное, покрытое октябрьским дождём.
В приёмном покое её взяли сразу. Анализы крови, УЗИ, осмотр хирурга, Галина Романовна, женщина лет пятидесяти с коротко стриженными волосами и усталым взглядом человека, который видел многое. Она надавила пальцем в нескольких точках, попросила описать боль.
— На аппендицит не похоже, — сказала Галина Романовна. — Подождите результатов. Вас позовут.
Татьяна ждала в коридоре. Здесь пахло антисептиком и едой из столовой где-то в глубине корпуса, запах, который бывает только в больницах и ни в каком другом месте. На соседнем кресле сидела женщина с мальчиком лет шести. Мальчик смотрел мультик в телефоне и время от времени смеялся, негромко, но искренне, как смеются только дети, которым пока незнакомо слово «неуместно».
Через сорок минут вышла молодая врач с планшетом.
— Татьяна Ивановна?
— Да.
— Хирург права — аппендицит исключён. — Она посмотрела в планшет, потом прямо на неё. — Татьяна, вы знали, что беременны?
Тишина. Мальчик в соседнем кресле рассмеялся снова.
— Нет, — сказала Татьяна.
— Срок примерно десять недель. Есть повышенный тонус — отсюда боли. Нужно полежать несколько дней на капельницах, соблюдать режим. Ничего критического, но наблюдать надо.
Татьяна сидела в пластиковом кресле и не двигалась. Десять недель. С августа. Они с Колей летали в Геленджик в августе, без Алёнки, та была с бабушкой в Туле. Тёплое море, вечера на террасе, белое вино в запотевших бокалах. Коля тогда сказал что-то смешное про соседей по пляжу, она смеялась громче, чем надо было, потому что хотелось смеяться.
Она набрала его.
— Тань, что случилось? — Он ответил сразу. Значит, ждал звонка.
— Коль. Не аппендицит.
— Слава богу. А что тогда?
Она помолчала.
— Мы беременны.
Долгая пауза. Потом его голос, тихий, немного неровный, такой, каким он бывает, когда не знает, смеяться или молчать:
— Подожди. Правда?
— Десять недель. Говорят, надо полежать на капельницах.
— Я смотрю рейсы.
— Коль, не надо из-за этого...
— Я смотрю рейсы, — повторил он.
Он прилетел первым утренним рейсом. Вера Васильевна встретила его у подъезда, она как раз выводила Алёнку на прогулку. Алёнка сидела в коляске и грызла сушку. Увидела папу, подняла сушку вверх, как маленький флаг.
Вера Васильевна передала коляску, объяснила режим дня и список что куплено. Потом добавила, что соседка из третьей квартиры может тоже помочь, если что. Коля стоял и слушал, и смотрел на неё так, будто видит впервые.
Татьяна вернулась домой через четыре дня, с выпиской, рецептами и наказом «никаких подъёмов тяжестей и стрессов». На кухонном столе стояли три банки варенья: яблочное, сливовое, и «тёрн с розмарином, сама делала в этом году». Это была Вера Васильевна.
Разговор Коли с матерью Татьяна не слышала, они говорили в комнате, дверь была прикрыта. Что именно он сказал, не спрашивала. Знала только, что в следующие несколько месяцев Оксана Петровна приезжала редко, звонила ещё реже. Когда приезжала, привозила что-то для Алёнки, фотографировала, обновляла альбом в ВК. Спрашивала про беременность вежливо, как спрашивают про погоду.
Алёнка к ней не шла. Тянулась к Вере Васильевне, с тех самых суток, что они провели вместе в октябре. Дети чувствуют, кто рядом на самом деле. Рыжик тут был ни при чём.
Матвей родился в мае. Вера Васильевна приехала в роддом с пионами, первой, раньше всех. Оксана Петровна, на следующий день, с фотоаппаратом.
Прошлой осенью Татьяна встретила свекровь у лифта. Та возвращалась с дачи в Кратово, с рюкзаком и пакетом кабачков. Поговорили пять минут, о погоде, о Матвее, о том, что Рыжик постарел и стал тише. Татьяна поднялась на этаж выше и позвонила в дверь Веры Васильевны. Та открыла сразу, в фартуке, с мукой на руках.
— Я варенье принесла, — сказала Татьяна. — Сливовое. Сама делала.
Вера Васильевна поставила варенье на полку рядом с другими банками, своими. Потом посмотрела на Татьяну поверх очков.
— Ты научилась или купила?
— Научилась. Рецепт ваш.
Поступили бы вы так же, промолчали про отказ свекрови или всё-таки сказали напрямую? Я думаю, Татьяна была права: некоторые вещи человек понимает сам. Или не понимает, тогда слова уже не помогут. Если такие истории вам знакомы, подпишитесь: здесь случаи из жизни, в которых что-то открывается неожиданно, про людей, про семью, про тех, кого считали своими.