А вот еще случай

Надежда вышла из такси в пятницу в половине седьмого. На Краснодонской уже стемнело, фонари горели сквозь ноябрьский туман. Больница стояла чуть в стороне от дороги, серая пятиэтажная коробка с буквами «ГБУЗ» над въездом, с автостоянкой где всегда не хватало места. Запах начинался от дверей: антисептик, варёное, немного хлорки. Мама написала в Телеграм ещё в понедельник: «Надь, поскользнулась. Лодыжку смотрели, сказали трещина». Надежда в понедельник была на квартальном закрытии, вырваться не получилось...

Татьяна проснулась в пять утра, когда Алёнка заплакала в соседней комнате, и поняла, что идти к ней не сможет. Она лежала на боку и не двигалась. В животе тянуло, не резко, а тупо, упрямо, будто кто-то медленно закручивал пружину изнутри. С вечера думала: переела вчера, само пройдёт. Не прошло. Алёнка плакала всё громче. Четырнадцать месяцев, в этом возрасте ничего не объяснишь. Татьяна подтянулась, опёрлась на руку, встала. Комната поплыла. Она добралась до детской, взяла дочку на руки и присела прямо на пол, спиной к кроватке...

Телефон Анны Витальевны зазвонил в 7:42, за восемнадцать минут до выезда. — Анна Витальевна, — это была Ирина-диспетчер, голос у неё был чуть виноватый, — вас к Виктору Сергеевичу просят. Сейчас, до рейса. — До рейса? — Водитель посмотрела на автобус, на расписание, на часы. — Ира, у меня рейс. — Я знаю. Но он сказал — срочно. Анна вздохнула, заперла кабину и пошла. Новый зам появился в парке восемь месяцев назад с должностью «заместитель директора по стратегическому развитию и оптимизации». Предыдущего зама не было, эту должность придумали специально...

— Федь, что с тобой? — спросила Юля после нескольких минут молчания. — Ты побледнел. — Нет-нет, всё нормально, — сказал Фёдор и взял стакан с яблочным соком. Он уставился в него, как будто сок мог подсказать, что отвечать. — Просто задумался. — О чём? — Так. — Он поставил стакан обратно. — Просто твои родители. Профессор и бизнесмен. Им, наверное, нужен зять совсем другого масштаба. Юля смотрела на него через стол, немного наклонив голову. — Федь, ну что ты придумываешь. Мои родители — обычные люди...

— Галина, нам надо поговорить. В кабинет, пожалуйста. Андрей Юрьевич сказал это между делом, не поднимая глаз. Я как раз спускалась по лестнице в розовом платье, которое выбирала сама ещё в феврале: ждала этого дня, восемнадцатилетия. Внизу готовился праздничный стол, на кухне хлопала дверца духовки. Я ожидала чего угодно, подарка, тоста, может, разговора о будущем. Не этого голоса. Ровного, без единой интонации, будто он звал меня расписаться за посылку. В кабинете было чисто. Полироль и что-то ещё, то ли табак, то ли старая бумага...

Семёныч вышел во двор как раз тогда, когда Алла Михайловна поднимала с земли третью ёлку. Искусственную, зелёную, с погнутой серебряной звездой на макушке. Стояла в палисаднике с первого декабря, до вчерашнего вечера. — Бесполезно, Алла Михайловна, — сказал Семёныч, запахивая телогрейку. — Говорю вам: к вечеру снова лежать будет. — Ну конечно! — Алла воткнула ёлку в мёрзлую землю и уставилась на него. — Ты, Иван Семёнович, сначала скажи что делать, а потом уже пророчества строй. — Я говорю: бесполезно, — повторил он без выражения...

Полотенце Вероника заметила в четверг, в третьем часу ночи. Махровое, бордовое, оно висело на балконе квартиры напротив, той самой, на четвёртом этаже, где целый год не горел свет и не открывались окна. Вчера балкон был пустой. Веронике это запомнилось точно, потому что вчера она тоже работала до утра и тоже смотрела в окно, отдыхая глазами от ноутбука. Она долила себе остывший чай, подошла ближе к стеклу. Двор спал. Горели только дежурные лампы у подъездов да вывеска пункта выдачи, где днём забирали заказы с Озона...

Регина пришла домой в пятницу вечером, сияющая, в новой шубе нараспашку, с кольцом на правой руке. Положила ладонь на стол так, чтобы Клара Сергеевна точно заметила. — Мам, у нас с Артёмом свадьба. Через два месяца. И нам надо где-то жить. Клара Сергеевна всплеснула руками, расцвела. — Ну наконец-то! — и сразу, без паузы: — А квартира Антонины Васильевны? Однушка пустая стоит. — Вот и я говорю, — кивнула Регина. — Молодой семье самое то. В этот момент из прихожей вошла Валерия. С дежурства, в куртке, пахнущей антисептиком...

Телефон завибрировал на подоконнике. На экране светилось «Клав». Люба взяла трубку. — Люб, — сказала мать, — я тут познакомилась с одним человеком. Хочу тебя с ним познакомить. Люба сидела за кухонным столом. За окном был октябрь, Балашиха стояла серой: мокрые тополя у пятиэтажки напротив, грузовик на Горьковском шоссе, небо без просвета. Мать говорила о нём долго: хороший, порядочный, в разводе, дети взрослые, не пьёт. Люба слушала, говорила «угу», смотрела на тополя. Ветки у них в октябре уже голые...

Бумажку с направлением на операцию Диана держала в руках как чужую. Кардиолог, Виктор Семёнович, мужчина лет пятидесяти в несвежем халате, говорил ровно, без лишних интонаций. Дескать, состояние компенсированное, но нестабильное. Следующий срыв ритма может дать осложнения. Операция нужна была ещё полгода назад, когда она впервые пришла с жалобами. А сейчас уже срочно. Платная, в кардиоцентре, либо по очереди через Госуслуги, только очередь сейчас четыре месяца, это если повезёт. — Вы понимаете, да? — спросил он, глядя поверх очков...

Двенадцать лет Софья была правой рукой директора. Нового нашла в пятницу вечером. Им оказался её собственный муж, сорокаоднолетний Максим, лежавший на диване с пультом и удивлённым лицом. — Уволили? — не понял Максим. — Вежливо попросили освободить кресло, — сказала Софья, опустившись рядом. — Анатолий Степанович ушёл на пенсию. Сынок его решил начать с кадровых реформ. Говорит, хочет «обновить кровь». Мне тридцать девять — пенсионный фонд, оказывается. — Найдёшь ты работу. С твоим резюме — это быстро...

Тетрадь нашлась за старыми валенками, в нижнем отделении шкафа. Обложка картонная, в синюю клетку, и по корешку написано круглым карандашным почерком: «Женя. 1995». Марина достала её и сразу почувствовала запах: сухая бумага, немного пыли, чуть-чуть чего-то, что она не могла назвать, но помнила с детства. Запах бабушкиной дачи. Точнее, запах самой баб Жени. Евгения Фёдоровна умерла в мае 1998 года. Марине тогда было двадцать один. Дача в СНТ «Садовый», шестьдесят километров от Твери, досталась ей через сложное наследство и ещё более сложный спор с тёткой...