Ключ подошёл не сразу. Жанна провернула его дважды, надавила плечом на дверь, и та подалась с тем же скрипом, что и десять лет назад. В прихожей пахло мастикой для паркета и немного хозяйственным мылом. Этот запах она узнала бы и через сто лет.
Костик прижался к её ноге и потянул за руку.
— Мам, тут темно.
— Сейчас, подожди.
Она нашарила выключатель. Прихожая оказалась меньше, чем в памяти: те же обои в полоску, вешалка с одиноким плащом, калоши у двери. Тапочки стояли ровно у порога. Две пары взрослых и одна детская, синяя, с меховой оторочкой. Новые. Жанна замерла.
Отец вышел из комнаты в пижамных штанах и клетчатой рубашке. Пуговица на вороте расстёгнута, волосы растрёпаны. По лицу было видно, что не спал.
— Проходите, — сказал он, как говорят гостям. И сразу поправился: — Проходи. Я раскладушку собрал, но если тебе удобнее на диване…
— Нам диван, — ответила Жанна и поставила чемодан.
Костик осторожно снял ботинки, посмотрел на тапочки и надел синие. Они оказались впору.
Был сентябрь тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. За окнами кухни горели фонари на проспекте. Троллейбус прошёл, мигнув синими искрами на повороте. Жанна стояла с кружкой чая и думала одно: поздно, да всё же. Поздно возвращаться сюда. Поздно стучать в эту дверь. Но ключ подошёл, и тапочки стоят, и чай заварен, хотя она позвонила из автомата только утром.
Она ушла из этой квартиры пять лет назад, за полгода до свадьбы. Сняла угол у знакомых и не жалела. Казалось, так начинается настоящая жизнь: без отцовского молчания, без его газеты за завтраком, без стука логарифмической линейки по столу, без расписания, приклеенного к холодильнику.
В детстве всё было поделено надвое. Мать: музыка, смех, пирожки по воскресеньям, ладонь на лбу перед сном. А отец: закрытая дверь кабинета, карандаши, разложенные по номерам, и тишина. Мать читала ей «Волшебника Изумрудного города» в лицах, меняя голоса. Отец мог только: «Жанна, садись ровно. Жанна, не размазывай краску. Жанна, девять часов.»
Ей казалось, что отец терпит её, как терпят тиканье часов. Привычный шум, который легче не замечать.
Нина Сергеевна умерла два года назад. Обширный инфаркт, в троллейбусе, по дороге в музыкальную школу, где она преподавала больше двадцати лет. На похоронах отец стоял ровно, не плакал. Жанна тогда подумала: ну вот, он и это переживёт молча. Ей стало стыдно за эту мысль, но стыд быстро истёрся и забылся.
А потом всё посыпалось разом.
Виталий объявил, что уходит к Ларисе из планового отдела. Объявил буднично, за ужином, как сообщают о переводе на другую должность. Жанна посмотрела на его тарелку: он доел. Вытер губы салфеткой. И только потом сказал. Она молча собрала посуду.
Комната в общежитии, которую обещала подруга, оказалась занята. Ведомственное жильё шло через завод Виталия, и Виталий уже написал заявление о размене. Знакомые качали головами: мать-одиночка с ребёнком, двадцать девять лет, чертёжница на сто двадцать рублей, куда она денется.
Вот куда. К отцу.
Она набрала номер из автомата у проходной института. Трубку сняли на второй гудок. Голос отца был ровный, неторопливый, как всегда. Жанна сказала:
— Пап, мне надо пожить у тебя. Ненадолго.
Он помолчал. Потом ответил:
— Ключ у тебя есть.
Первые дни прошли как в чужой квартире. Жанна аккуратно складывала свои вещи в мамин шкаф и каждый раз замирала, открывая дверцу: внутри ещё держался запах «Красной Москвы» и нафталина. Платья мать давно раздала, но шерстяная кофта осталась, и шарф, и коробка с нотами на верхней полке.
Костик осваивался быстрее. На второй день он прошёл в отцовскую комнату, которую Жанна в детстве звала «кабинетом», и остановился перед кульманом. Доска стояла в углу, чуть наклонённая, с чистым листом ватмана.
— Это что?
Геннадий Павлович оторвался от книги.
— Кульман. Я на нём чертил.
— Можно потрогать?
— Можно.
Мальчик дотянулся до линейки и медленно провёл её по бумаге. Линейка была длиннее его руки.
— А рисовать можно?
Отец посмотрел на Жанну в дверях. Она пожала плечами: мол, твой кульман, твоё дело. Он достал из ящика простой карандаш и протянул внуку.
— Рисуй.
Жанна ушла на кухню. Ей было не по себе, и она не сразу поняла, почему. В детстве она ни разу не попросила отца порисовать на кульмане. А он не предлагал. Или предлагал? Она не помнила.
Квартира жила по расписанию, которое никто не обсуждал, но все соблюдали. Отец вставал в шесть, кипятил чайник, пил чай с сушками, уходил к семи. Он вышел на пенсию с завода, но три раза в неделю ездил консультировать в конструкторское бюро на другом конце города. В остальные дни сидел у себя, что-то читал, пересчитывал что-то по логарифмической линейке.
Жанна отводила Костика в детский сад к восьми и ехала в проектный институт. Возвращалась к шести. Между их приходами отец варил макароны или картошку и оставлял кастрюлю на плите, накрыв полотенцем.
Обедали втроём и молчали. Костик болтал ногами и рассказывал про садик, но обращался к Жанне. Отец слушал, не вмешиваясь. Иногда кивал. Мать бы сейчас спросила, с кем он дружит, что рисовали, кто плакал. Мать наполняла любую тишину. Без неё тишина расползалась, как трещина по потолку.
Однажды вечером Жанна мыла посуду и заметила, что отец стоит за спиной. Обернулась. Он держал полотенце.
— Давай вытру.
Она молча передала тарелку. Стояли рядом: она мыла, он вытирал. Ни слова. Но впервые за две недели было не тяжело.
Стычка случилась из-за пустяка. Костик разлил молоко на скатерть. Белая лужа расползлась к краю стола. Жанна бросилась за тряпкой. Отец сказал:
— Скатерть надо снять и замочить. Сразу. Иначе пятно не выведешь.
— Я знаю.
— Я просто говорю.
— Я знаю, как стирать скатерть, пап.
Она сказала это резче, чем хотела. И сразу увидела, как он отступил на полшага. Буквально, физически: сделал шаг назад, повернулся и ушёл к себе. Дверь закрыл тихо. Костик сидел над пустой чашкой, испуганно глядя на мать.
Жанна замочила скатерть, уложила сына, села на кухне одна. Злилась на себя и не могла остановиться. Он всегда так делал. Скажет что-нибудь правильное, ровное, аккуратное, и от этой правильности хочется кричать. Мать сказала бы: «Ой, да бог с ней, со скатертью!» А он: снять и замочить. Как инструкция. Как чертёж.
Она уткнулась лбом в сложенные руки и вспомнила, как в восьмом классе принесла двойку по физике. Мать обняла и сказала, что всё наладится. Отец молча сел рядом и стал объяснять закон Ома. Жанна тогда расплакалась и убежала. Ей нужны были не формулы. А он не умел ничего, кроме формул.
Поздно было что-нибудь менять. Поздно, да всё же она тут. И он тут. И скатерть отстиралась.
Октябрь наступил рано, задул холодный ветер, и по утрам на стёклах оседал конденсат. Костик рисовал на запотевшем окне пальцем, пока Жанна собирала его в сад. Отец надевал плащ и выходил за хлебом ровно к открытию булочной.
На работе Жанна чертила фасады типовых жилых домов. Рейсфедер привычно ложился в руку, тушь пахла знакомо, и за кульманом она забывала обо всём. Соседка по столу, Валя, спросила однажды:
— Ну как у папы-то живётся?
— Нормально.
— Он хоть помогает с Костиком?
Жанна задумалась. Помогает ли. Он не играл с Костиком в прятки, не водил в парк, не покупал мороженое. Но макароны стояли на плите каждый вечер. И ботинки Костика были начищены, хотя она не просила. И в ванной появился новый стаканчик с детской зубной щёткой, голубой, с медведем на ручке.
— Помогает, — сказала она и вернулась к чертежу.
Открытие случилось в субботу. Жанна полезла на антресоли за зимним одеялом и нашла коробку. Обычная обувная коробка, заклеенная изолентой. На крышке надпись отцовским аккуратным почерком: «Жанна. Рисунки. Школа. Грамоты.»
Она села на пол в прихожей и сняла крышку.
Внутри лежали её детские рисунки, все до единого. Домики с трубами, деревья с круглыми кронами, семья из трёх человечиков, портрет кошки, акварельный натюрморт из четвёртого класса. Каждый рисунок подписан снизу карандашом, тем же чётким почерком: «Жанна, 6 лет, цветы», «Жанна, 8 лет, портрет мамы», «Жанна, 10 лет, наш двор зимой».
Портрет мамы она помнила. Рисовала по фотокарточке, старалась передать улыбку и не смогла. Получилось кривовато, мама вышла косоглазой, и Жанна хотела выбросить. Мать тогда засмеялась: «Ты мне такие красивые глаза нарисовала!» Отец, видимо, подобрал.
На дне коробки лежали грамоты: за первое место по рисованию в районном конкурсе, за второе по биологии, почётная грамота пионерской дружины. Все разглажены, без заломов. И квитанция от ателье: «Рама для грамоты», дата «14 мая 1965 г.» Рамку он заказывал, а грамоту в итоге повесили на стенку без рамки, кнопками. Жанна это помнила. Не помнила, что отец ходил в ателье.
Она сидела на полу и перебирала листки, и каждая подпись попадала ей под рёбра. «Жанна, 7 лет, кот у подъезда.» Он знал. Он всё подбирал, складывал, подписывал и убирал, потому что больше ничего не умел сделать с этой любовью. А она десять лет думала, что ему всё равно.
Костик подошёл и заглянул через плечо.
— Мам, это ты рисовала?
— Я.
— А кто написал?
— Дедушка.
Мальчик потянулся к рисунку с кошкой.
— Красивая. А почему у неё шесть лапок?
Жанна засмеялась. Кажется, впервые за месяц.
После этой коробки что-то сдвинулось. Не стало легко и просто, но стало иначе. Жанна перестала вздрагивать от его замечаний. Поняла: он не критикует. Он так разговаривает. Говорит то, что видит. Молоко пролито, значит, скатерть надо замочить. Ботинки грязные, значит, почистить. Не холодность. Его способ быть рядом.
А ещё она стала замечать вещи, мимо которых раньше проходила не глядя.
В коридоре на верёвке каждое утро висели Костиковы колготки. Отец стирал их вечером, когда мальчик засыпал. Жанна обнаружила это случайно: встала ночью попить воды и увидела, как отец в кухне при свете настольной лампы полощет маленькие колготки в тазу. Аккуратно, методично. Выжал, расправил, повесил. Потом вымыл таз и убрал под раковину. Всё тихо, чтобы не разбудить.
Она отступила в тень коридора. Он не заметил. Утром колготки висели сухие, как висели каждый день, и Жанна впервые подумала: ведь они всегда были чистые к утру. Она принимала это как само собой разумеющееся. Как паркет, натёртый мастикой. Как починенный кран, который не капает. Как полка в ванной, где детский шампунь стоит ровно на высоте Костиковых рук.
Отец жил вокруг них. Не рядом с ними, а вокруг. Как воздух, который не замечаешь, пока не станет нечем дышать.
Ноябрь принёс ранние сумерки и запах мандаринов из овощного на углу. По воскресеньям отец стал брать Костика на прогулку. Жанна первый раз отпустила с тревогой: ребёнок с человеком, который не знает, куда девать руки рядом с детьми. Но они вернулись через час, оба довольные. Костик тащил в кармане горсть жёлудей.
— Мам, мы с дедом собирали! На бульваре! Дед говорит, из жёлудей можно человечков делать!
Отец стоял в дверях, расстёгивал плащ и молчал. Но углы его губ подрагивали, будто он сдерживал что-то, чему не знал названия.
Через неделю на подоконнике в «кабинете» выстроилась шеренга жёлудёвых человечков. Спички вместо рук, шляпки вместо шляп. Один стоял отдельно, самый большой: с нарисованными очками и галстуком из нитки.
— Это дед, — объяснил Костик.
Жанна посмотрела на фигурку. Галстук был повязан аккуратно, маленьким узлом. Она не спросила, кто его вязал.
В конце ноября Костик простудился, а следом слегла Жанна. Температура поднялась к вечеру, резко, под тридцать девять. Она лежала на мамином диване, и комната плавала перед глазами. Потолок с трещиной в углу, люстра с тремя плафонами, один давно перегоревший.
Отец вошёл с градусником.
— Тридцать девять и два.
— Мне на работу завтра.
— Не пойдёшь. Я позвоню в институт, телефон есть.
Жанна хотела возразить, но голова раскалывалась, и слова не складывались. Она закрыла глаза. Слышала, как отец вышел, как зазвенела крышка чайника, как он говорил Костику:
— Мама болеет. Мы будем тихие.
— Как мышки?
— Как мышки. Можешь порисовать у меня.
Костик был доволен. Ему нравилось в дедовой комнате, где на полке стояли справочники с чертежами мостов и зданий, а в ящике лежали циркули, лекала и рейсфедеры в бархатном футляре.
Жанна проваливалась в сон и выныривала. Отец приносил чай с малиной, и от чашки поднимался горячий пар. Потом бульон. Потом опять чай. Она пила и не благодарила: не от грубости, а потому что горло болело и говорить было трудно.
На второй день, ближе к вечеру, она лежала лицом к стене и слышала из соседней комнаты тихое бормотание. Сперва не разобрала. Прислушалась.
Отец читал Костику сказку. Голос у него был ровный, тихий, без выражения. Он произносил слова так, будто зачитывал техническое задание. «Жил-был старик со старухою, и была у них курочка Ряба.» Точка. Пауза. «Снесла курочка яичко.» Точка. Пауза.
Костик не жаловался. Слушал. Может, ему нравился сам голос, низкий и ровный, как гул работающего прибора.
И тут Жанна вспомнила.
Ей было пять, и она лежала в этой же комнате, на этом же диване, с температурой. Мать уехала на выступление с ансамблем музыкальной школы. Отец читал ей сказку. Тем же голосом. Без выражения. Она капризничала: «Мама лучше читает!» Он закрыл книгу, посидел минуту и ушёл. Через полчаса вернулся с тёплым молоком. Она не стала пить.
Это воспоминание пришло целиком, как фотокарточка из конверта. И следом ещё одно: отец стоит у её кроватки, она засыпает, а он поправляет одеяло. Она видела это сквозь полуприкрытые веки и не подала вида. Ей было лет семь. Ей казалось, что это неважно.
Двадцать четыре года спустя Жанна лежала на том же диване и слушала, как отец читает её сыну тем же голосом. Одеяло на ней было поправлено. Чай на тумбочке. За стеной Костик спросил:
— Дед, а дальше?
— Дальше. «Мышка бежала, хвостиком махнула…»
Жанна натянула одеяло до подбородка и заплакала. Тихо, в подушку, чтобы никто не услышал.
На третий день температура упала. Жанна встала, вышла на кухню и увидела: холодильник полон. Кефир, масло, яблоки, докторская колбаса, сыр, банка сгущёнки. Сковорода вымыта. На столе, на клеёнке, лежала записка: «Каша в кастрюле. Костик в саду. Я на консультацию. Вечером буду.»
Почерк был тот же, что на детских рисунках в коробке. Ровный, чёткий, с нажимом. Жанна налила себе чаю, села за стол и долго смотрела на записку.
Каша в кастрюле оказалась рисовой, с изюмом. Отец не готовил ничего сложного: варил то, что требовало точных пропорций. Рис один к двум. Макароны восемь минут. Картошка до готовности, проверять вилкой. Это было не так, как у матери, другое совсем, но съедобно и аккуратно. Он и к еде относился как к задаче с единственным верным решением.
Жанна съела кашу и помыла за собой.
Вечером они сидели на кухне. Костик уже спал. За окном шёл мокрый снег, первый в этом году. Отец пил чай и смотрел в газету. Жанна собиралась сказать спасибо за три дня, за кашу, за садик, за колготки, выстиранные по ночам. Но вместо «спасибо» сказала другое.
— Пап.
Он поднял глаза.
— Пап, ты почему никогда…
Она запнулась. Не знала, как это сформулировать. Никогда что? Не обнимал? Не говорил, что любит? Не называл «доченька»? Всё это звучало глупо и по-детски.
— Почему ты никогда не показывал, что тебе не всё равно?
Вышло грубо. Она сама это услышала. Но было поздно. Да всё же, раз начала.
Отец сложил газету. Снял очки. Потёр переносицу. Очки оставляли две красных вмятинки, и без них он смотрел на Жанну близоруко, беззащитно.
— Мне казалось, тебе хватает матери.
— Мне не хватало.
— Нина всё делала правильно. Она умела.
— А ты?
Он помолчал. Потом сказал:
— Я пробовал. Ты не помнишь. Когда тебе было пять, я рисовал для тебя кораблики. Ты плакала, потому что хотела к маме. Когда тебе было восемь, я хотел показать тебе звёзды в бинокль, мы вышли на балкон, а ты замёрзла и убежала. Я перестал пробовать.
Он говорил ровно. Без обиды. Перечислял факты.
— Нина однажды сказала мне: «Геня, оставь её, ей нужна мать». Я поверил. Потом не знал, как вернуться. Чем дальше, тем было труднее.
Жанна смотрела на его руки. Большие, сухие, с аккуратно подстриженными ногтями. Руки чертёжника. Руки, которые подписывали каждый её детский рисунок, каждый листок, каждую грамоту.
— Ты хранил мои рисунки.
— Конечно. Я всё хранил.
— Почему?
Он посмотрел на неё так, будто она спросила, зачем люди дышат.
— Потому что это твоё. Ты рисовала.
Жанна встала, подошла к раковине, открыла кран и стала мыть чашку, которая была чистой. Ей нужно было куда-то деть руки. Вода текла, и в ней дрожал отражённый свет лампы. Она закрутила кран.
— Спасибо, пап. За всё.
— Не за что, — ответил он и надел очки. — Ложись. Ты ещё слабая после температуры.
Это было так точно и так неловко, что Жанна улыбнулась. Он не заметил.
Декабрь навалился метелями и предновогодней суетой. В институте чертили авральную серию, Жанна задерживалась до восьми. Отец забирал Костика из сада. Она узнала об этом не от него. Воспитательница сказала:
— А за вашим Костей дедушка приходит. Такой вежливый, тихий. Костик его ждёт прямо у раздевалки.
Жанна представила: отец в сером плаще, в галошах, с авоськой, стоит и ждёт, пока мальчик завяжет шарф. Не торопит. Молча подаёт варежки. На обратном пути они идут по бульвару, и Костик рассказывает про садик, а отец кивает.
По выходным они стали гулять втроём. Жанна шла рядом с отцом, Костик убегал вперёд. На бульваре продавали пирожки с повидлом, и отец покупал три: Костику, Жанне и себе. Ел неловко, отламывая кусочки, чтобы не испачкать перчатки. Жанна откусывала прямо так, и повидло капало на пальто. Отец посмотрел, полез в карман, вынул платок и протянул ей. Ничего не сказал. Она вытерла пальто и не вернула платок: от ткани шло тепло.
Перед Новым годом Костик попросил ёлку. Жанна работала в вечернюю смену и не успела. Вернулась поздно и увидела в углу комнаты ёлку: невысокую, кривоватую, украшенную старыми игрушками из картонной коробки. На верхушке сидела стеклянная звезда с отколотым лучом.
Жанна помнила эту звезду. В детстве мать доставала её из ваты и говорила: «Осторожно, у звёздочки ушко отбито, но она самая красивая». Отец вешал звезду на верхушку, потому что был высокий.
Костик спал на диване, свернувшись калачиком. Отец сидел рядом и читал газету при настольной лампе. На газете лежали рыжие хвоинки.
— Где ёлку достал? — спросила Жанна шёпотом.
— На базаре за гастрономом. Последняя была.
— Спасибо.
Он кивнул.
Жанна стояла в дверях и смотрела на эту картину: лампа, ёлка, спящий мальчик, отец с газетой. Хвоей пахло так, что перехватывало горло. Не от запаха. От того, что всё это было когда-то, в детстве, точно так же: ёлка, звезда с отколотым лучом, тёплая комната. И отец. Он был и тогда. Она просто не смотрела в его сторону.
В январе Жанна получила от института место в очереди на жильё. Однокомнатная квартира в новом доме на окраине, ждать года два. Она рассказала отцу за ужином. Он выслушал, кивнул и сказал:
— Хорошо. Но торопиться незачем.
Она ожидала другого. Облегчения, может быть. Или спокойного «наконец-то». Он сказал «торопиться незачем», и Жанна поняла, что он имел в виду ровно то, что сказал. Не «терплю, пока не съедешь». Не «живи, если некуда идти». Просто: торопиться незачем. Живите.
С этого вечера она перестала говорить «ненадолго».
Февраль был лютый, батареи грели слабо, и в квартире по утрам стоял холод. Жанна купила Костику толстые шерстяные носки, но мальчик их не надевал: кололись. Отец молча забрал носки и вернул через два дня. Каждый был подшит изнутри мягкой фланелью. Стежки ровные, мелкие, один к одному.
— Пап, ты шить умеешь?
— Немного. Армия научила.
Она поняла, что почти ничего о нём не знает. Не знала, что он служил три года на Дальнем Востоке. Не знала, что хотел когда-то стать архитектором, а не инженером, но не прошёл по конкурсу. Не знала, что мать и отец познакомились в читальном зале библиотеки, и он полгода приходил в одно и то же время, чтобы сесть за соседний стол.
Всё это он рассказывал не ей. Костику. Мальчик спрашивал, и отец отвечал. Жанна слышала обрывки, проходя мимо комнаты. Однажды остановилась в тёмном коридоре и слушала.
— Дед, а бабушка красивая была?
— Очень.
— А ты ей говорил?
Пауза. Долгая.
— Недостаточно.
Жанна прислонилась к стене. Полоска света из-под двери лежала на полу. Она слышала его дыхание, ровное, чуть хриплое. Он не знал, что она рядом. Она не стала входить.
Весна пришла разом, как будто кто-то повернул выключатель. Снег сошёл за неделю, лужи подсохли, и на бульваре зазеленели тополя. Костик вырос из зимних ботинок и перешёл в сандалии. В апреле ему исполнилось пять лет.
Отец купил подарок. Жанна обнаружила это накануне: в ящике кульмана лежал набор цветных карандашей, тридцать шесть штук, в жестяной коробке. На крышке была нарисована белка с орехом. Чек лежал рядом. На чеке отец написал: «Для Кости. 5 лет.»
Жанна закрыла ящик. Для Кости, пять лет. Через двадцать лет, может быть, Костик найдёт эту коробку на антресолях. И надпись дедовым почерком. И поймёт. А может, и раньше.
В день рождения пекли торт. Жанна месила тесто, Костик стоял на табуретке и помогал: размазывал крем ложкой, слизывая больше, чем намазывая. Отец сидел в углу кухни, за маленьким столиком. Перед ним на ватмане лежал большой рисунок: кораблик с парусами, мачтой, якорем и флагом. Рисунок был чертёжной точности, но раскрашен акварелью. Синяя вода, белые паруса, рыжий флаг. На борту корабля мелким ровным почерком написано: «Костик».
— Дед! — закричал мальчик, увидев. — Это мне?
— Тебе.
Костик слез с табуретки, подбежал, обхватил деда за шею и прижался щекой к его щеке. Отец на секунду замер. Потом осторожно положил ладонь мальчику на спину. Большая сухая ладонь на маленькой спине. Другую руку он не знал, куда деть. Положил на стол.
Жанна стояла с ложкой крема и смотрела. Тесто подсыхало, крем подтекал, ей было всё равно. Она видела то, чего не видела в детстве. Не потому, что этого не было тогда. Потому что не смотрела.
Лето пролетело быстро, как пролетают месяцы, когда перестаёшь их считать. Прогулки по бульвару. Мороженое в вафельных стаканчиках у лотка возле кинотеатра. Отец в белой рубашке с закатанными рукавами, непривычный и почти мальчишеский. Костик на его плечах, серьёзный от высоты. Жанна рядом, с авоськой, из которой торчат батоны.
Она привыкла. Нет, не так. Она приросла к этой жизни. К запаху мастики по утрам. К стуку карандаша за стеной. К кастрюле на плите, накрытой полотенцем. К отцу, который стирал колготки ночью и никогда об этом не заговаривал.
Когда подруга спросила: «Ну что, скоро своё жильё получишь?», Жанна ответила не сразу. Подумала. Посмотрела на своё отражение в трамвайном стекле.
— Получу. Не тороплюсь.
Однажды в начале сентября, ровно через год после возвращения, Жанна пришла с работы и услышала из комнаты тихие голоса. Заглянула в «кабинет».
Отец и Костик сидели на полу перед кульманом. На ватмане лежал новый рисунок. Только теперь рисовал не дед, а внук: кривые линии, цветные пятна, что-то похожее на дом с трубой. Отец сидел рядом и точил карандаш перочинным ножом. Стружка падала на газету, расстеленную поверх паркета. Точил не торопясь, длинными ровными движениями, и грифель выходил острый, как игла.
— Дед, а теперь синий.
Отец протянул заточенный карандаш. Костик взял и стал закрашивать небо. Широко, от края до края, высунув язык от старания.
— Мам, смотри! — обернулся мальчик. — Это наш дом!
Жанна присела на корточки. На рисунке был дом в четыре окна. В одном окне стояла фигурка с длинными волосами. В другом маленькая фигурка с поднятыми руками. В третьем большая, в очках.
— А четвёртое окно?
— Это бабушкино, — сказал Костик. — Она смотрит с неба. Дед сказал, что так бывает.
Отец перестал точить карандаш. Положил нож на газету. Посмотрел на рисунок. Снял очки, протёр их полой рубашки. Надел обратно. И тихо сказал:
— Хорошо нарисовал.
Два слова. Больше ему не нужно было.
Жанна выпрямилась и пошла на кухню ставить чайник. Поздно, да всё же. Поздно узнавать собственного отца в тридцать лет. Поздно понимать, что любовь бывает без слов, без объятий, без «доченька» и «солнышко». Бывает в подписанных рисунках и заточенных карандашах. В колготках, высохших к утру. В кастрюле на плите, накрытой полотенцем. В детской щётке с медведем на ручке.
Поздно. Да всё же.
Чайник засвистел. Жанна достала три чашки. Синюю для Костика, белую для отца и мамину, с розой на боку. Мамину она взяла себе. Поставила на стол и крикнула в комнату:
— Чай готов! Идите.
И услышала, как два голоса ответили почти разом:
— Идём!