Старый клён

Надежда пересчитала мешки с мукой во второй раз. Четырнадцать. Хватит, если печь в два слоя, а не в три. Проводы зимы через четыре дня, левая кулиса болтается на одном гвозде, у баяниста Лёньки третий день ноет зуб, а сметану обещали подвезти только к пятнице. Фёдор поднялся по ступеням, держа фанерный щит обеими руками. Не поздоровался. Не спросил, куда нести. Просто встал и ждал. — К левой стенке, — бросила Надежда, не оборачиваясь. Он прошёл мимо. От телогрейки тянуло соляркой и холодом. Надежда слышала, как скрипнули доски сцены, стукнул молоток, ещё раз...

Стакан треснул в руках, и Полина не сразу это заметила. Мелкая трещина прошла наискось, от края до донца. Полина повернула стакан к свету, провела пальцем по шершавой нитке и отставила на край полки, к таким же списанным. Четвёртый за неделю. Граждане ставили горячие стаканы на холодный жестяной поднос, и стекло не выдерживало. Каждый раз одно и то же. Она протёрла стойку, разложила на витрине бутерброды с сыром и с варёной колбасой, поправила салфетку под вазочкой с карамелью. Утренний свет из высокого вокзального окна ложился на прилавок широкой тёплой полосой...

В апреле сорок четвёртого земля отходила медленно, будто не верила, что ей снова придётся родить. Василиса стояла на краю поля в стёганой фуфайке, подпоясанной бечевой, и смотрела, как бабы тянутся от деревни по раскисшей тропке. Шестнадцать женщин, три подростка и старик Митрич с хромой кобылой. Вот и вся её бригада. Она хлопнула в ладоши, как привыкла. — Чего растянулись? Солнце уже на бугре, а вы как на гулянье. Галина, широкоплечая, в мужниных сапогах, отозвалась первой: — Василиса Петровна, дай продохнуть...

Много дней Валентина мучилась, не зная, как быть, а после её осенило, и осенило там же, где всё у неё случалось, в её тёмной будке, за работой. Глава 1/3 Глава 2/3 Поняла она, что мать поставила её перед выбором ложным, невозможным, и что выбирать между матерью и отцом нельзя, не должно, потому что всякий такой выбор кого-нибудь да убьёт. А ещё поняла она, приглядевшись, странную, горькую вещь: что мать с отцом, всю жизнь враждующие, розные, на самом-то деле повинны в одном и том же грехе, оба, одинаково...

— Откуда вы знаете эту фамилию? — прошептала Валентина, когда снова смогла говорить. — Я Соколова. Я всю жизнь Соколова. Никакой Журавлёвой нет. Кто вы такой? Глава 1/3 Старик молчал, и слёзы текли по его морщинистому лицу, и он их не вытирал. Валентина стояла ни жива ни мертва, и в голове у неё билось одно: этого не может быть, тут какая-то ошибка, обозналась она, обознался он, нет никакой Журавлёвой, есть Соколова, и отец её погиб на войне, давно, до её памяти, так мать сказала, так всегда было...