Старый клён

Полуторка дёрнулась на ухабе, и чемодан, подпрыгнув, стукнул Ольгу по колену. Шофёр Митрич виновато покосился в зеркало. — До Заречья минут пять, держись. Ольга кивнула, прижала чемодан покрепче. Утреннее солнце било сквозь мутное стекло, и деревня внизу, за поймой, лежала в белёсом тумане, будто кто-то опрокинул молоко на луга. Июнь пятьдесят третьего только начался. Диплом зоотехника, отпечатанный на желтоватой бумаге, лежал во внутреннем кармане жакета, и Ольга то и дело трогала его пальцами, точно проверяла: не приснился ли...

В первое утро после свадьбы Зоя встала затемно. На часах-ходиках было без четверти шесть, Гена спал, запрокинув голову, и тихонько посвистывал носом. Зоя осторожно высвободила руку из-под его плеча, натянула халат и вышла из комнаты. Дом ещё не проснулся. Пахло остывшей печью и вчерашним застольем. Зоя прошла босиком по горнице, остановилась у окна, потрогала раму. Фрамуга была перекошена, щель заткнута ватой. В большой комнате она присела перед печью, открыла дверцу топки, заглянула внутрь, провела ладонью по кирпичной кладке...

Сентябрь пятьдесят шестого пах свежей краской и сырой побелкой. Вера Павловна провела ладонью по крышке последней парты в третьем ряду. Под пальцами она нащупала бороздки, нацарапанные гвоздём. Две буквы: «К. Л.» Школу красили всё лето, стены ещё не просохли до конца и дышали, когда открывали окна. А парты никто не менял, и они хранили все метки прежних хозяев. Вера Павловна достала из портфеля классный журнал, нашла нужную строчку. Лыков Константин. Напротив фамилии завуч приписал карандашом одно слово: «трудный»...

Хлеб поспевал. Глафира стояла у печи, вытирая руки о фартук, и считала минуты по привычке. Без часов, на слух: корка потрескивает ровно, значит, ещё немного. Октябрь перевалил за середину, и темнело теперь рано. В избе горела керосиновая лампа, по стене дрожала тень от занавески. Сорок пять лет, пять из них вдова. Петра убило под Ржевом в сорок втором, а похоронку принесли в декабре, под самый мороз. С тех пор Глафира жила одна. Детей бог не дал, и она перестала ждать давно, ещё до войны. Утром шла в школьную столовую варить кашу и щи на сорок ребячьих ртов...

Записная книжка лежала на дне ящика, под стопкой квитанций и старым проездным за семьдесят девятый год. Обложка из коричневого кожзаменителя, с вмятиной на углу. Я искала паспорт, а нашла кое-что другое. На третьей странице, моим почерком, синими чернилами: «Любить трудное легче, чем простое». И дата. Октябрь шестьдесят девятого. Мне сейчас сорок шесть. За окном ноябрь восемьдесят третьего, голые тополя вдоль проспекта и ранние фонари. Я сижу за кухонным столом, чай в тонком стакане с подстаканником остывает, лампа с оранжевым абажуром кладёт тёплый круг на клеёнку...