В свои пятьдесят шесть лет Ирина Борисовна точно знала несколько вещей. Во-первых, что три четверти ее сорокаметровой «двушки» на Малой Филевской заняты вещами, которые жалко выбросить: старыми подшивками журнала, тяжелым каштановым гарнитуром «Жигулевские просторы» и тремя коробками с методическими пособиями по творчеству Бунина.
Во-вторых, что растворимый кофе «Суаре» из коричневой жестяной банки, если положить туда ровно полторы ложки сахара, на вкус в точности как кофе из буфета гуманитарного корпуса МГУ образца 1991 года.
И в-третьих, что сиреневые обои в прихожей окончательно выцвели у выключателя, образовав там сероватое пятно в форме латинской буквы U.
Сын Максим со своей Катенькой жили отдельно, на Нагатинской набережной, в ипотечной студии, где из мебели были только матрас на полу и огромный монитор. Раз в неделю, по субботам, они привозили пятилетнего внука Антошку - плотного мальчика в дутых болоньевых штанах, от которого пахло подгоревшим молоком и влажной шерстью митенок.
Ирина пекла блины на старой чугунной сковороде, вытирала липкие следы варенья с клеенки в крупную клетку, а когда в прихожей хлопала двойная дверь, долго сидела на табурете. Она смотрела на пустой коврик, где оставались серые разводы от детских сапожек «Котофей», и слушала, как за стеной глухо и ровно гудит соседский холодильник «Атлант».
***
Муж Вадим ушел семь лет назад, в сырой ноябрьский вторник. Ушел по -тихому, собрав в дорожную сумку «Адидас» три смены белья, электробритву «Харьков» и шерстяной чешский джемпер.
На кухонном столе тогда осталась половина буханки «Дарницкого» и недопитый стакан кефира с засохшим ободком. После его ухода Ирина три месяца подряд просыпалась в четыре утра, смотрела на белое пятно от люстры на потолке, а потом просто поменяла шторы на более плотные, темно-зеленые, и переставила платяной шкаф, чтобы он закрывал розетку, в которую Вадим всегда включал свой зарядник.
А потом появилась ее подруга Алка - бывшая однокурсница, которая до сих пор красила волосы в ядовитый цвет «спелая вишня» и носила массивные серебряные кольца, цеплявшиеся за трикотаж.
Она ввалилась к ней в субботу, когда Антошку уже увезли, и с грохотом опустила на стол картонную коробку из «Севера» с шестью эклерами.
- Ирка, завязывай со своим подпольем, - заявила Алка, сдирая с пальца кожаную перчатку и сразу же потянувшись к чайнику. - В ДК «Строитель», ну, который за стадионом, у них там малый зал с ремонтом. Открыли группу. Называется как-то глупо, «Ретро-настроение», кажется. Короче, для тех, кому… Ну, господи, для нашего контингента. Собирайся, я уже два билета взяла по скидке.
- Алка, у меня рассада помидоров на подоконнике не пикирована, - Ирина Борисовна поправила сползающий с плеча старый фланелевый халат. - И колено еще. Я как посижу у телевизора часа два, левую ногу потом минуту расхаживаю. Куда мне топать? В мои-то годы люди на диване с вязанием сидят, а не каблуками по паркету стучат. К тому же у меня тридцать лет стажа в сорок пятой школе, меня половина района в лицо знает.
- Твоя сорок пятая школа сейчас на каникулах, - Алка резко крутанула кран, так что вода с шипением ударила в дно чайника. - Там нормальные люди будут. Из ЖЭКа девчонки говорили, туда даже мужики ходят. Отставники из ведомственных домов, инженеры с завода, у которых жены умерли. Посидим полчаса, чаю попьем, если тошно станет - уйдем.
Ирина пыталась цепляться за домашние дела: терла содой раковину, перебирала в ящике старые квитанции, но Алка сидела на кухне, методично выковыривая из эклера масляный крем маленькой ложкой и молчала, давая понять, что никуда не торопится.
Наконец, Ирина сдалась и ответила «да».
***
В воскресенье в шесть вечера она стояла перед зеркалом в прихожей. Из шкафа было извлечено темно-красное трикотажное платье - плотное, скрывающее складки на пояснице, со скромным вырезом «лодочкой».
Туфли нашлись немецкие, старые, на широком каблуке-столбике, которые она покупала еще на свадьбу Максима и Катеньки. Она долго терла их бархоткой с кремом «Твист», пока мысы не заблестели. На плечи Ирина накинула серый кардиган крупной вязки, у которого на левом рукаве была аккуратно заштопана дырочка от сигаретного пепла, оставленная когда-то Вадимом.
«Посижу на банкетке в углу у дверей, - крутилось у нее в голове, пока она трижды проводила по губам сухой помадой цвета "пылкая роза". - В залы эти сейчас никто не ходит, потопчусь сорок минут, Алка дернется пару раз с каким-нибудь местным активистом, и поедем назад на одиннадцатом автобусе».
***
В ДК «Строитель» царил сквозняк из разбитого окна на лестнице и тяжелый, въевшийся в стены запахом мастики для пола, дешевого лака для волос «Прелесть» и подогретых в микроволновке пирожков с ливером.
Из-за дверей малого зала на втором этаже, покрашенных серой масляной краской, доносилось глухое шарканье подошв и дребезжащие звуки старой записи - крутили оркестр Цфасмана.
Ирина остановилась у вешалки с металлическими номерками, чувствуя, как под воротником платья начинает чесаться кожа от глухой, душной неловкости.
Зал, на удивление, был плотно набит.
Женщины переодевались прямо у стен: туфли в целлофановых пакетах из «Пятерочки» выставлялись рядком, в ход шли люрексовые кофты, широкие юбки из плиссированного полиэстера и тяжелые, густые духи вроде «Красной Москвы» или «Кристиана Диора» старого розлива.
Мужчины, человек двенадцать, выстроились вдоль стенки. В отглаженных брюках, но почему-то почти все в полуспортивных туфлях на толстой подошве; один тщательно расправлял пальцами узел широкого капронового галстука, глядя в отражение выключенного телевизора.
- О, Ирка, глянь, Верка… Верка! - Алка замахала рукой так, что зазвенели браслеты, и сразу, боком, протиснулась сквозь толпу к окну, где кучковались три дамы в люрексе.
Ирина Борисовна осталась у косяка.
Она потянула вниз подол платья, который почему-то стал липнуть к колготкам, перехватила поудобнее ремешок старой сумки-ридикюля и медленно двинулась по стеночке туда, где у дальнего радиатора отопления стоял ряд облезлых фанерных стульев.
Она села, плотно сдвинув колени и спрятав туфли под сиденье. Пальцы механически теребили пуговицу кардигана, которая чуть болталась на нитке.
«Ну и смешная, - думала она, разглядывая, как полная женщина в салатовом костюме-двойке пытается делать шаги "два направо, два налево", наступая на мысы стоптанных ботинок невысокого мужчины в сером пиджаке. - Дома сейчас "Вести недели" начались. Картошку бы почистила на завтра. А я сижу тут, как на приеме у зубного».
Рядом, скрипнув ножками по паркету, опустился соседний стул.
Ирина Борисовна не повернула головы, только перевела взгляд чуть правее. Мужские брюки из плотной фланели, темно-серые, со стрелками, которые слегка съехали вбок. На ногах - мягкие кожаные туфли без шнурков, чистые, несмотря на слякоть на улице.
Мужчина был рослый, с короткой седой стрижкой «ежиком» и крупными, узловатыми пальцами курильщика. В руках он держал два бумажных стаканчика, на которых были нарисованы кофейные зерна.
- Возьмите, - сказал глуховатым голосом. - Там у входа кулер стоит, но стаканы застряли. Пришлось у вахтерши выпрашивать. Тут дышать нечем, вентиляция, похоже, забита еще со времен Олимпиады-80.
- Спасибо, - Ирина взяла стаканчик, почувствовав пальцами тонкий, проминающийся картон и прохладу воды. - А вы… вы почему не на площадке? Там вроде кавалеров не хватает.
- А я чертежник, - он коротко усмехнулся, и у глаз его обозначились глубокие, забитые тенью морщины. - Мое дело - линии прямые проводить, а тут кругом сплошные зигзаги. Друг вон мой, Сашка, потащил. Он у меня полгода как один остался, все никак место себе не найдет. Видите, вон он, в синем блейзере, у пианино руками машет. А я решил - посижу в углу, подожду, пока у него запал кончится.
- Не вышло? - Ирина посмотрела на его профиль - прямой, с чуть горбатым носом.
- Ну, пока сижу. Меня Игорь Петрович, кстати, зовут. Можно просто Игорь, мы же тут не на производственном совещании.
- Ирина Борисовна. То есть Ирина.
***
Они замолчали. На площадке Сашка в синем блейзере громко рассмеялся, взмахнув руками, и дама в салатовом кокетливо ударила его веером по плечу.
Игорь Петрович посмотрел на свои часы - старый «Полет» на потрескавшемся кожаном ремешке - и крутанул колесико завода. Потом рассказал, что тридцать лет проработал в «Моспроекте», что внучка у него поступила в Плехановский и теперь требует куртку-косуху, и что на даче в Конаково у него прошлой осенью обвалилась старая яблоня - «антоновка», жалко, три мешка снимали.
Ирина слушала, глядя на то, как на полу зала колеблется тень от люстры с тремя недостающими хрустальными подвесками. Ей не нужно было держать спину так, как она держала ее на родительских собраниях, и не нужно было подбирать слова. Она просто кивала, чувствуя, что ей просто хорошо.
Музыка оборвалась с коротким хрипом динамика.
Из колонок, подвешенных к потолку на железных кронштейны, пошел другой звук - шипение иглы, а затем чистый, медленный мотив. Это был старый вальс «Под небом Парижа», записанный еще на тяжелый винил.
Игорь Петрович поднялся.
Его колено сухо щелкнуло. Он аккуратно поставил свой бумажный стаканчик на подоконник, рядом с чахлым кустом герани в пластиковом горшке, и повернулся к Ирине. Он не стал расправлять пиджак или приглаживать волосы, просто протянул руку ладонью вверх. Кожа на его руке была сероватой, с небольшой царапиной у большой пальца.
- Ирина, давайте попробуем потанцевать? Раз уж мы с вами тут оказались.
У Ирины Борисовны внутри все сжалось, Ирине Борисовне показалось, что по ногам потянуло сквозняком. Пальцы нащупали пуговицу кардигана.
«Куда? - застучало в висках. - Нога же … колено болит. Оступишься, платье трикотажное сзади вздернется, Алка потом полгода вспоминать будет».
Но Игорь Петрович продолжал стоять, его рука не двигалась, и от него пахло хорошим табаком и немного - шерстяным пальто, которое долго висело в шкафу с лавандой.
- Давайте, - выдохнула она, поднялась и положила свои пальцы на его ладонь. Рука у него оказалась неожиданно горячей.
***
Они вышли на затоптанный паркет. Ирина шла мелкими, семенящими шагами, чувствуя себя громоздкой и неловкой, словно шкаф «Жигулевские просторы», который передвинули в центр комнаты. Но Игорь Петрович уверенно, без суеты взял ее за правую руку, а левую ладонь положил ей на лопатку - бережно и уверенно одновременно.
Тело отозвалось не сразу.
На первом такте она наступила ему на туфлю, дернулась, пробормотала: «Извините, я...», но он только крепче сжал ее пальцы и чуть довернул корпус. И вдруг шаг пошел сам. Раз-два-три, раз-два-три. Оказалось, что ноги помнят ширину шага, помнят, как переносить вес с пятки на мысок, как наклонять голову чуть влево, чтобы не утыкаться носом в чужое плечо. Серый кардиган распахнулся, его полы взлетали в такт движениям. Внутри словно отпустило тугую пружину. Ирина Борисовна выпрямилась.
Она подняла глаза.
Игорь Петрович смотрел не на ее прическу и не поверх ее головы на часы. Он смотрел прямо в ее глаза, и в его зрачках отражались желтые огни люстры ДК.
- А вы зря наговаривали на колено, Ирина, - негромко сказал он, переводя ее на большой круг, мимо запыленного зеркала на стене. - Вы ходите очень мягко. И платье это… оно вам очень идет. Этот цвет делает лицо совсем светлым.
Ей давно не говорили таких слов. На юбилеях школы обычно дарили коробку конфет «Коркунов», дежурный букет хризантем и роняли общие фразы. А Игорь Петрович смотрел прямо в глаза.
Мир вокруг сузился до размеров паркетного квадрата.
Исчезли Алка, которая теперь кружилась где-то у сцены с инженером Сашкой, исчезла дама в салатовом костюме, исчезли мысли о том, что завтра нужно идти в сберкассу оплачивать счета за квартиру и покупать таблетки.
Ирина Борисовна перевела дыхание, чувствуя, как к горлу подступает глупая, горячая сырость. На секунду ей показалось, что из ее личного календаря начисто вычеркнули последние пятнадцать лет. Знакомый с юности ритм три четверти возвращал ее в то время, когда вальс казался куда более страстным и глубоким, чем в безусые двадцать лет.
Когда музыка кончилась, пластинка зашипела, и игла со щелчком вернулась на место. В зале негромко похлопали несколько человек. Игорь Петрович не отпустил ее руку сразу; он помедлил секунду, мягко нажал на ее пальцы и только потом опустил руку.
- Спасибо. Вы меня просто спасли от этого угла.
***
Из дверей ДК они выходили вместе. На улице уже стемнело, зажглись желтые фонари, окрашивая сырой асфальт в цвет золота. Воздух пах мокрыми ветками, бензином и весной, которая уже пробивалась сквозь мартовскую грязь.
Алка, выскочившая с крыльца первой, обернулась, увидела их, хитро прищурилась и, крикнув: «Ирка, я Саше обещала рассаду показать, мы на такси!», юркнула в белую «Ладу», стоявшую у бордюра.
- Ирина, тут за углом, у метро, есть кондитерская от хлебозавода, - Игорь Петрович застегнул верхнюю пуговицу своего серого пальто и посмотрел на нее. - Там, конечно, стулья пластиковые, но ребята варят настоящий кофе в турках. И у них всегда свежие слоеные языки с сахаром. Пройдемся? Тут три минуты.
Ирина Борисовна посмотрела на свои старые немецкие туфли. Ноги гудели, левая щиколотка слегка поднывала. Но это была хорошая, живая усталость, какая бывает после долгой прогулки по лесу.
- Пойдемте, Игорь Петрович, - улыбнулась она, впервые за вечер открыто посмотрев на него. - Только чур, язык должен быть с пылу с жару. Я сегодня, кажется, сдала зачет по физкультуре.
Он рассмеялся, подставил ей свой локоть, Ирина уверенно продела под него руку, чувствуя, как под пальцами побежали мурашки.
Через десять минут они сидели у узкого окна кондитерской. На маленьком столике дымились две тяжелые керамические чашки. Ирина Борисовна случайно перевела взгляд на стекло, за которым шумел проспект. В темном отражении между неоновой вывеской «Аптека» и силуэтом автобуса она увидела женщину.
На ней не было маски строгого завуча; плечи были опущены, кардиган сдвинут назад, а на щеках горел ровный, молодой румянец, какого у нее давно не было, наверное, со времен защиты диплома.
«Надо же, - подумала она, осторожно беря пальцами хрустящий слоеный язык. - Думала - посижу в углу. Пережду».
Игорь Петрович в этот момент потянулся через стол и аккуратно подвинул к ней салфетницу. Три коробки с методичками по Бунину, оставшиеся в квартире на Филевской, сейчас казались чем-то бесконечно далеким. Ирина сделала маленький глоток горького, горячего кофе. Жизнь продолжалась. И возможно начиналось нечто приятное.