Если бы мне год назад сказали, что я стану ждать четверга, как в детстве ждал каникул, я бы покрутил пальцем у виска. А вот поди ж ты.
Год назад закрылся склад, где я работал кладовщиком, и дядька сосватал меня в автолавку. Фургон с будкой, хлеб, крупа, консервы, три маршрута в неделю. Самая дальняя точка называлась Звонари – одиннадцать километров грейдера, потом лесом, потом полем вдоль речки.
– Конец географии, – сказал сменщик, отдавая ключи. – Торговли на грош, дороги на полдня. Терпи.
Я и терпел. Первое время – сквозь зубы. Кому это всё нужно, думал я, трясясь по колдобинам. Бензина сожгу больше, чем продам.
А у бывшего магазина – крыльцо без двери, старая берёза у стены – меня ждали. Все пятеро, в ряд. В белых платках, в чистых кофтах, у одной на груди брошка-стрекоза. Будто вышли не покупки делать, а встречать поезд, который здесь давно не останавливается.
– Новенький, – сказала высокая, с клюшкой. – Звать как?
– Илья.
– Имя серьёзное. Я баба Катя. Это Лина Петровна, учительница наша. Полина Марковна – по нарядам главная. Тоня. Надя. Запомнил?
– Запомнил, – соврал я.
– Врёшь, – удовлетворённо кивнула она. – Ничего. К лету запомнишь.
Наторговал я рублей на восемьсот. А простоял полтора часа, потому что меня расспросили обо всём: женат ли, чей по матери, почём в городе картошка и правда ли, что там везде платят телефоном.
– А если телефон в колодец упал? – строго спросила баба Тоня. Она недослышала, и каждый её вопрос звучал как с трибуны. – Голодным ходить?
– У нас в городе, баба Тоня, колодцев нет. У нас кран.
– Во-во, – непонятно к чему согласилась она. – Кран. То-то и оно.
Перед отъездом баба Катя протянула мне тетрадный листок в клетку.
– Это чего?
– Заказ на следующий четверг. У нас так заведено.
В кабине я глянул. Почерк круглый, ученический. «Муки два кило, дрожжи – Надя стряпать будет, у ей дата». «Батарейки круглые для приёмника – без радио ночи длинные». «Ниток чёрных катушку». И внизу отдельно: «Пряников мятных не забудь. Душа просит».
Я хмыкнул и сунул его в бардачок. Поэзия, подумаешь.
К маю я знал про Звонари больше, чем про собственный двор.
Знал, что баба Надя берёт сладкое не себе, а собаке Жучке – та осталась от соседей, которые съехали к детям, и признаёт теперь только её. Что Полина Марковна когда-то выписывала журнал мод и до сих пор отличает крепдешин от штапеля на ощупь. Что Лина Петровна почти сорок лет учила здешних ребятишек и полрайона ходит в её выпускниках.
Собирались они у магазина загодя. Однажды я подъехал раньше времени и увидел, как они идут от своих калиток – по одной, не спеша, нарядные.
– Вы чего так рано? – спросил я.
– А куда нам опаздывать, молодой человек? – Полина Марковна тронула свою стрекозу на груди. – Событий у нас два: твоя машина и дождь. Дождь хуже одет.
Список баба Катя вела, как бухгалтерию, только в каждую строчку обязательно влезала жизнь. «Соли крупной пачку – огурцы пойдут, страсть сколько завязалось». «Свечек пару – столбы старые, свет мигает». «Конфет мягких Лине Петровне – у ей зуб новый, хвастаться будет».
Я как-то спросил, зачем приписки. Товар и товар.
– А чтоб ты понимал, чего везёшь, – ответила баба Катя. – Соль и соль – это в городе. У нас соль – это огурцы. Огурцы – это зима. Понял?
– Не очень.
– Ничего, ты парень молодой. До зимы дойдёт.
Полина Марковна однажды взяла меня за рукав и потёрла ткань двумя пальцами.
– Синтетика, – вынесла она приговор. – Продует. Раньше ткани честные были: купил – и носи двадцать лет.
– Сейчас так не шьют, Полина Марковна.
– Сейчас много чего не делают, – она развела руками. – А жаль.
Баба Тоня каждый раз переспрашивала цену и каждый раз подозревала меня – ласково, как родного:
– Сорок три? На той неделе тридцать девять было. Растёшь, Илюша.
– Это не я расту, баба Тоня. Это жизнь дорожает.
– Жизнь у нас дешёвая, – она махнула рукой. – Это хлеб у вас золотой.
Приёмник у неё был старше меня и ловил, кажется, только погоду.
– Зачем вам погода из радио, баба Тоня? Вон окно.
– В окне погода сегодняшняя, – объяснила она. – А мне надо наперёд. Сено, Илюша, задним числом не сохнет.
А Лина Петровна покупала всегда одно и то же и спрашивала, читаю ли я. Я честно отвечал: некогда. Она поджимала губы, и через неделю рядом с деньгами меня ждала книжка из её шкафа. «Капитанская дочка». Я возил её в кабине и, что смешно, читал – на обеде, у поля, пока остывал чай в термосе.
– Ну и как тебе Пугачёв? – спросила она через неделю, отсчитывая мелочь.
– Страшный человек.
– Страшный, – согласилась она с удовольствием, как на уроке. – А с чего всё началось, помнишь? С заячьего тулупчика. Большое всегда начинается с малого.
В июне у бабы Нади случилась та самая «дата». Я к дрожжам добавил от себя коробку «Птичьего молока», и меня не отпустили: усадили за стол под яблоней, налили чаю. Пироги были с черёмухой – тёмные, душистые, я таких раньше не пробовал.
– Ешь, – велела баба Надя и подвинула блюдо. Она говорила редко, но если уж говорила – не поспоришь.
– А по какому случаю гуляем? Сколько стукнуло-то?
– Это, Илюша, не твоего ума, – отрезала Полина Марковна. – Женщине столько, на сколько у неё платок повязан.
Жучка сидела под столом и стучала хвостом по моему ботинку.
В конце июня меня вызвал хозяин.
– Звонари твои – минус, а не точка, – он ткнул в накладные. – Бензин дороже выручки. Снимаю с маршрута.
По цифрам он был прав. Кругом прав. Я стоял, смотрел в его бумаги и видел не цифры, а крыльцо без двери и белые платки.
– Там пять человек живёт, – сказал я.
– Вот именно.
– Дай до осени. Подниму выручку.
– Чем? Бабкам по второй буханке впаришь?
– Разберусь.
И я начал возить по просьбам то, чего в автолавке сроду не водилось. Семена, плёнку для парников, очки для чтения Полине Марковне. Газеты, корм Жучке, резиновые сапоги тридцать шестого размера. Соседние деревни прознали и стали передавать свои записки через моих старух. Накладные подросли, хозяин отстал. Осенью даже похвалил: надо же, оживил конец географии. Я не стал уточнять, кто кого оживил.
А в июле фургон встал прямо посреди грейдера, за лесом. Я провозился с ним дотемна, потом еле дотянул до базы – и в Звонари не попал.
Приехал в пятницу. Они вышли все, нарядные, как всегда.
– Живой, – сказала баба Тоня. – Ну слава богу.
– Да что мне сделается. Машина закапризничала.
– А мы вчера стояли, – тихо сказала баба Надя. – Постояли и решили: с машиной что. Сам бы ты не обманул.
И вот тут меня, честно скажу, повело. Не от слов даже – от картинки. Они ждали. Час, наверное, простояли на ветру, с сумками, при параде. Ради меня, обормота.
– Вы в другой раз так не стойте. Я позвоню бабе Кате, если что.
– У меня телефон для внука, – строго сказала баба Катя. – Но ладно, звони. Только ты всё равно приезжай, Илюша. Хоть пустой приезжай. Мы же не за хлебом выходим.
– А за чем?
– За четвергом. Ты, милок, не магазин. Ты у нас четверг.
Я отшутился, что-то вроде «ну хоть не понедельник». А на обратной дороге всё крутил её слова. Выходило, что раз в неделю я привожу людям не макароны, а доказательство: про них помнят. Кто бы объяснил, когда я успел к ним прирасти?
В сентябре я проштрафился. Собирался в потёмках, спешил – и пакет бабы Тони, те самые круглые для радио, остался лежать на базе, у весов. Вспомнил уже в Звонарях, когда подошла её очередь.
– Баба Тоня, виноват. Батарейки ваши забыл.
Она поднесла ладонь к уху, и пришлось повторить громче, на всю улицу. Вышло как признание с трибуны.
– Забыл так забыл, – она пожала плечами. – По окну поживу.
– В окне сегодняшняя, – напомнил я. – А вам наперёд надо.
– Ишь, запомнил, – она прищурилась, и я не разобрал, довольна она или сердится.
Всю дорогу назад эта ладонь у уха ехала со мной. Подумаешь, неделя без прогнозов. А я уже знал, какие в Звонарях ночи: чёрные, длинные, на всю деревню пять окон.
В субботу я взял у соседа мотоцикл и съездил сам. Баба Тоня открыла, увидела пакет и повертела его в руках, словно проверяла, не подделка ли.
– Ты по делам ехал?
– По делам.
– Врёшь, – сказала она совсем как баба Катя. – Ну заходи, врун. Чай ставить буду.
Просидел я у неё часа полтора. На комоде бубнил её древний ящик – про циклон, про заморозки – и баба Тоня кивала ему, как старому знакомому.
А в последний четверг сентября лило так, что дворники не справлялись. Я был уверен: не выйдут. Вышли. Стояли на сухом пятачке под навесом, при полном параде, и над головами покачивался один зонт на всех.
– Вы бы дома сидели, – сказал я, подгоняя машину вплотную к ступеням.
– Дома мы насидимся ещё, – Полина Марковна отвела зонт и оглядела меня. – Подавай товар, остальное наше дело.
Листок баба Катя в тот раз даже не доставала – прочитала всё по памяти, от муки до свечек. Торговали со ступеней, как с парохода, и Жучка отряхивалась у всех под ногами.
Сейчас октябрь. Поле вдоль речки стоит серое, берёза у стены вся жёлтая, до последнего листа, и Жучка выучила звук моего мотора – выбегает за околицу раньше всех.
Щенят она, кстати, принесла в августе. Троих. В списке тогда появилась строчка: «Пряников бери смело – едоков прибавилось». Одного щенка забрал внук бабы Кати, второго выпросила аптекарша из райцентра, а третий, лопоухий, ездит теперь со мной в кабине и сторожит термос.
Тетрадные листки я давно не выбрасываю. Дома их целая стопка, исписанных круглым почерком. Я как-то перечитал всё подряд и понял: это же не заказы. Это летопись. По строчкам видно, как завязались огурцы, как гостила внучка, как чинили свет и стряпали к «дате». Жизнь, которую больше никто не записывал.
Друзья в городе спрашивают, не тоскливо ли катать хлеб по глухим углам. Раньше я отшучивался. Теперь и шутить не тянет – пожимаю плечами и молчу. Им не объяснишь.
Завтра как раз четверг. Свежая записка лежит на пассажирском сиденье, придавлена рукавицей, и щенок дышит на неё с подозрением. Внизу, после соли и ниток, приписано: «А ещё, Илюша, купи себе шарф. Холода идут, а ты ездишь нараспашку. Это уже не заказ, это я от себя. Катя».
Шарф я купил. Серый, тёплый, длинный – хоть дважды вокруг шеи. Завтра надену и поеду. Пусть видят.